– Сведения твоего папы соответствуют действительности? В тот вечер ты пришла домой без четверти двенадцать?

– Хм…

– Что-что?

В комнате повисает гробовая тишина. Все затаили дыхание.

– Я пришла домой в два.

На душе у меня легко.

Глаза у Блумберга вылезают из орбит, а Агнес Телин переводит дух:

– Стелла, что произошло в тот вечер?

– Я поехала на велосипеде домой к Крису.

Я думаю об Амине. Вижу ее перед собой во врачебном халате. Она сияет, как всегда. Сейчас она уже, наверное, начала учиться. Вспоминаю все наши годы, все, через что мы прошли вместе. Страха нет, запах испарился, все хорошо.

– И что было потом? – спрашивает Агнес Телин.

Блумберг вытирает пот со лба.

Я думаю о его словах по поводу Амины: «Если тебе дорога Амина, не говори ничего».

Я думаю о Винни-Пухе и Ширин, о своей поездке. Думаю о маме и папе.

Думаю о насильнике.

Больше я не могу молчать.

Неуверенной рукой Амина поднесла к губам бокал.

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, – проговорила она. – Что-то устроить вместе. Он предложил мне прийти к нему.

Я смотрела на нее, не отводя взгляда. Она быстро отхлебнула вина.

– Он поцеловал меня, – сказала она затем, как бы мимоходом.

– Что? Крис поцеловал тебя?

Я отпила большой глоток розового.

– Клянусь тебе, он застал меня врасплох. Просто вдруг подошел, совсем близко, и его губы… Я пыталась его отпихнуть. Ты должна мне поверить.

Я уставилась на нее, потом допила остатки вина. Мы сидели на веранде на Главной площади, была среда, повсюду масса народу. Но несмотря на это, мне казалось, что мы с Аминой совершенно одни в каком-то пузыре. Остальные звуки звучали фоном, как музыка в лифте.

– Ты доверяешь мне? Ты ведь понимаешь, что я никогда не стала бы ничем таким с ним заниматься, – сказала Амина.

Ее большие зрачки двигались туда-сюда. Вопрос чести, конечно. Ведь мы с ней лучшие подруги.

– Само собой, – ответила я, поскольку знала – Амина не умеет лгать.

– Он скотина, настоящий бабник, – сказала она. – Так не поступают. Он знает, что мы лучшие подруги. Какая разница, что ты…

Она сбилась.

– Что я – что?

Она опустила глаза, теребя свой кулон – серебряный шарик, который я подарила ей на восемнадцатилетие.

– Что ты собиралась его бросить.

– Но он-то, черт подери, об этом не знает, – сказала я.

– Нет, ясное дело, нет.

Она продолжала теребить серебряный шарик.

– Ты ему рассказала?

Лгать она и правда совершенно не умеет.

– Прости. Он все спрашивал и спрашивал. Сказал, что отправил тебе кучу сообщений, но ты не отвечаешь. Он понял, что что-то не так.

Я не могла выдавить из себя ни звука. Даже смотреть на нее не хотелось.

– Он оказался плохим питомцем, – проговорила Амина, пытаясь выдавить из себя улыбку. – Может, и хорошо, что все так получилось. Теперь мы знаем, какая он скотина.

Мне не хотелось улыбаться. Да и ничего хорошего в том, что произошло, я не видела. До меня еще не дошел весь смысл произошедшего.

Более всего мне хотелось разозлиться. Позвонить Крису и сказать ему, какая он жалкая свинья – и чтобы убирался ко всем чертям. Но злость заслоняли другие чувства, к которым я совершенно не привыкла.

В первую очередь я чувствовала себя обманутой.

На следующий день он вновь засыпал меня сообщениями в «Фейсбуке» и «Snapchat». Сдержав первое импульсивное желание – ответить, я заблокировала его везде. Больше я не хотела иметь дела с Крисом Ольсеном.

В течение недели я старалась о нем не думать. То есть бывали минуты, когда он не наводнял мой мозг. Бывали часы, когда на сердце не давило. Я решила для себя, что это вопрос времени, что я должна продержаться. Это как бросать курить.

В среду, вернувшись домой с работы, я поняла, что мыслей о Крисе у меня не возникало с самого утра. Это уже хорошо, и те чувства, которые, возможно, у меня к нему были, теперь погребены глубоко-глубоко – и больше я не намерена выкапывать это дерьмо. Все прошло быстрее, чем я думала.

Ни Крис Ольсен, ни Линда Лукинд не станут частью моего будущего. Как тысячи других людей, они прошли по периферии моей жизни. Всего лишь краткие гастроли, ничего больше. Скоро я забуду об их существовании. Через десять или двадцать лет я буду со смесью ужаса и удивления вспоминать эту безумную историю и рассказывать новым друзьям про мужика на четырнадцать лет старше меня, который возил меня на лимузине в Копенгаген и снимал для нас номер люкс в Гранд-отеле, и его психически неуравновешенную бывшую подругу, которая меня преследовала. У меня останутся лишь смутные воспоминания о них и о том, как все это происходило. Само собой, я буду смеяться над всей этой чушью, а мои слушатели будут сомневаться в правдивости моей истории.

Так все бы и вышло, если бы не Амина.

В пятницу светило солнце. Конец лета выпал волшебный, и ничто не указывало на то, что очарование этой поры скоро исчезнет.

Я думала о своей поездке в Азию. Когда зимняя тьма укутает продуваемые всеми ветрами сконские равнины, у меня в кармане наконец-то будет лежать билет в один конец к солнцу, теплу и приключениям. Я накоплю достаточно денег, даже если мне придется ради этого вкалывать от открытия до закрытия семь дней в неделю. В четверг вечером я выложила в Сети объявление о продаже мотороллера. Чувствовала себя чудовищно неблагодарной, однако я выразилась предельно ясно. Мне не нужен мотороллер, мне нужны деньги на поездку.

В первой половине дня я написала Амине, спросив ее, будет ли у нее время ненадолго встретиться вечером. Нам нужно было поговорить. Я все еще испытывала разочарование по поводу того, что произошло, однако не могла отделаться от чувства, что я все преувеличиваю. Амина рассказала Крису, что я не планирую с ним дальше встречаться, – что тут такого? В каком-то смысле она оказала мне услугу.

Амина ответила, что у нее тренировка, но после нее она с удовольствием выпьет со мной бокальчик вина.

Все мысли о Крисе мне удалось отогнать. В груди возникло новое ощущение легкости, я ходила с улыбкой на губах, напевая мелодии из диснеевских мультиков.

Когда в семь часов мы закрыли магазин, я пошла ужинать с коллегами на Главную площадь. У Амины все равно тренировка до восьми.

В половине девятого она прислала мне сообщение.

Устала не могу никуда тащиться завтра матч

О’кей, – ответила я. – Целую

Ты на меня не дуешься?

Ясное дело нет, – ответила я.

Созвонимся завтра люблю тебя целую

Мне самой надо было рано вставать на работу, и я все равно не планировала долго болтаться в центре. К тому же я все больше привыкала к тому, что произошло, и начала видеть в этом положительные стороны. К серьезному разговору о доверии и всякой прочей муре я уже не была расположена.

Заказав себе еще бокал игристого, я надела солнечные очки и откинулась на стуле.

Коллеги завели обычный разговор о пеленках, какашках, детском питании и мягких игрушках, и хотя я выразительно зевала во весь рот, они не понимали намека. Для оживления беседы явно требовалась более острая тема.

Малин сказала, что детский сад, в который ходят ее дети, уделяет особое внимание одинаковой ценности всех людей, и остальные в унисон согласились, что это хорошо и важно.

Я тут же увидела зацепку, за которую не упустила случая ухватиться.

– Но если говорить начистоту, – сказала я, – вы и вправду считаете, что все люди одинаково ценные?

Они уставились на меня так, как бывает, когда точно не знают, шутишь ты или случайно сморозила какую-то невероятную глупость.

– Нет, серьезно, – повторила я, обернувшись к Малин, заведующей магазином, поскольку ее легче всего завести. – Если бы тебе пришлось выбирать между тем, что погибнут пятьдесят детей в Сирии или умрет твоя Тиндра, что бы ты выбрала?