Он снял фуражку, стряхивая влагу с волос, и вдруг замер, окинув взглядом тесную горницу. В его тёмных глазах мелькнуло явное удивление.

— Михаил Андреевич, Елизавета, — его глубокий баритон заполнил всё пространство избы. — Не ожидал вас здесь увидеть в такой час.

— А вы какими судьбами, Иван Дмитриевич? — прищурился Михаил.

Генерал кашлянул в кулак, его взгляд скользнул по фигуре Агафьи и замер на её лице.

— Доложили, что на границе неспокойно. Приехал… — ровным тоном ответил он, но всё же запнулся, подыскивая ответ, — проведать раненого.

Это была откровенная ложь. Слухи в Приграничье, конечно, разлетались быстро, но не настолько, чтобы отставной генерал примчался из своего поместья быстрее нас. Дорохов явно не собирался говорить при нас, зачем явился на самом деле.

Агафья, всё это время вытиравшая руки тряпицей, молча подошла к нему. Она не смотрела на нас. Травница достала из кармана передника небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, и вложила его в широкую ладонь генерала.

— Принимать, как всегда, — тихо, но твёрдо сказала она.

Их пальцы соприкоснулись, и Иван не убрал руку сразу. Он смотрел на уставшее лицо Агафьи, на выбившуюся из косы прядь волос. И его взгляд задержался на ней чуть-чуть дольше, чем позволяли строгие правила приличия. В этом тяжёлом, немигающем, почти физически ощутимом взгляде генерала было такое пламя, от которого Агафья вдруг стушевалась, отвела глаза и поспешно отступила обратно к раненому.

Дорохов молча сунул мешочек за пазуху и кивнул нам на дверь.

— Выйдем.

Мы оставили травницу наедине с пациентом и спустились на узкое крыльцо. Ночной воздух немного остудил мысли. Дорохов достал портсигар, чиркнул спичкой. Огонёк выхватил его суровое, изрезанное шрамами лицо.

— Инквизитор, да ещё и сожжённый пламенем Изнанки, — медленно проговорил генерал. — Дрянное дело.

— Хуже некуда, Иван, — глухо отозвался губернатор, опираясь спиной о деревянный столбик крыльца. — Если то, что он успел сказать, правда, и люди используют Огонь Пустоши, это в корне меняет всё.

Михаил повернулся ко мне, и в свете луны его глаза казались почти чёрными.

— Нам нужно ждать очень нехороших вестей из столицы, Лиза. Орден — это стая фанатиков. Если они узнают, что их человека пытались убить на твоей земле с помощью магии Изнанки, они не станут разбираться, кто прав, а кто виноват. Так, просто они это дело не оставят. Сюда пришлют Карательный корпус, и если мы не докопаемся до правды первыми, они выжгут Приграничье дотла.

События минувшей ночи ясно дали понять: времени у меня больше нет. Пока столичный инквизитор лежит в бреду у Агафьи, а над Приграничьем нависла угроза Карательного корпуса Ордена, я оставалась слишком уязвимой.

Елизавета Полякова — всего лишь бесправная беглянка, которую мачеха в любой момент может попытаться вернуть или уничтожить. Мне нужен был официальный статус. Броня, которую не пробить столичным интриганам. Я решила не откладывать прошение императору.

Утром, едва рассвело, я села за массивный дубовый стол в библиотеке, достала лучший пергамент и начала писать. Каждое слово в прошении на имя императора было выверено с филигранной точностью. Я просила признать меня законной наследницей угасшего рода и официально сменить фамилию с Поляковой на Стрешнёву.

Одного моего желания, конечно, было мало. Имперская бюрократия требовала доказательств, и к полудню на моём столе собралась внушительная стопка сопроводительных документов.

Михаил первым приложил к моему прошению официальную губернаторскую рекомендацию, скреплённую сургучной печатью с гербом Белозёровых.

— Я отправлю в столицу дубликат, — сказал он, наблюдая, как я сворачиваю свиток. — Моим кречетом. Белозёровских кречетов почти невозможно перехватить, они берут огромную высоту. На случай если твоя птица… задержится.

Я кивнула, понимая его опасения. Следом за Михаилом в усадьбу пожаловала Матрона. Она, торжественно поджав губы, приложила к специальному акту тяжёлую медную печать деревенской общины, подтверждая, что народ Приграничья признаёт во мне свою хозяйку.

Затем начали прибывать вестники от союзников.

Первой над двором сделала круг фамильная почтовая птица Дороховых крупная, хищная скопа. Она спикировала прямо на подоконник открытого окна. Скопа действовала по-военному чётко, под стать своему хозяину: вытянула лапу с привязанным тубусом, дождалась, пока я отвяжу послание, и тут же улетела. Внутри оказалось веское сопроводительное письмо от генерал-майора. Вчера он рьяно поддержал моё стремление и не стал затягивать с рекомендацией.

А спустя час, в самом зените дня, в окно влетел зимородок Хмелевских, настоящая драгоценность среди представителей птичьей почты. Я залюбовалась крошечной птичкой с невероятно ярким, бирюзово-оранжевым оперением.

В Гильдии Птичников их называли «Речной тайной». Зимородки летали только днём, и их магия была уникальной: они физически не переносили ложь. Если послание содержало обман, птица просто отказывалась взлетать. К лапке зимородка была прикреплена не обычная капсула, а крупный, полый внутри речной жемчуг.

Внутри жемчужины лежал крошечный свиток от Агафьи, неопровержимое свидетельство потомственной ведуньи о том, что моя магия Жизни истинна и я уже пробудила Семя Первого Сада. С Агафьей я тоже вчера успела перекинуться парой словечек, и она, как и обещала, прислала свою письменную поддержку прошению.

Когда все документы были собраны, мы отправились к почтовой башне. За последние недели её очистили от многолетней грязи, восстановили насесты и обновили руны.

Филин ждал нас на верхнем ярусе. Старый птичник заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу, но его глаза сияли гордостью. На его кожаной перчатке сидела Пеструха. Первая обученная сойка возрождённого рода Стрешнёвых.

— Готова, девочка моя, — хрипловато объявил Филин, поглаживая птицу по блестящим перьям. — Торжественный момент, Елизавета Викторовна.

Сойка скосила на меня умный, чёрный глаз-бусинку и издала звук, поразительно похожий на скрип открывающейся двери. Я счастливо улыбнулась.

Сойки были птицами-пересмешниками, хитрыми и невероятно изворотливыми. Из бабушкиных дневников я знала, что фамильные птицы Стрешнёвых умели уходить от любых воздушных хищников, путая следы и меняя голоса. К тому же их яркое оперение служило абсолютным знаком официального императорского посланника. Охота на сойку каралась смертной казнью в любой точке империи. Но был у них один недостаток — своенравие.

Я осторожно вложила туго свёрнутые документы в серебряную капсулу с гербом моего рода и пристегнула её к лапке Пеструхи. Птица нетерпеливо переступила с лапы на лапу.

— Лети, девочка. Не подведи нас, — тихо сказал Филин, вытянув руку к открытому люку башни.

Пеструха сорвалась с перчатки и выпорхнула в синее небо. Но вместо того, чтобы сразу лететь на юг к столице, резко заложила вираж и устремилась к границе поместья.

Я затаила дыхание. Птица сделала широкий, красивый круг прямо над тем местом, где недавно взошло серебряное дерево Первого Сада, словно прося благословения у самой земли. А затем стремительной стрелой ушла за горизонт.

Филин вытер рукавом выступившую на лбу испарину.

— Ох, и характерная… — проворчал он, хотя в голосе звучала нежность. — Своевольная. Долетит, обязательно долетит. Но седых волос мне прибавит.

Весь оставшийся день ожидание сводило меня с ума. Письмо улетело, но ответа придётся ждать долго. Чтобы не сойти с ума от тревожных мыслей об инквизиторе, Ордене и кознях мачехи, вечером я спустилась на тренировочный полигон, обустроенный за конюшнями.

Михаил уже ждал меня там. На нём была простая льняная рубашка, рукава закатаны до локтей.

— Готова? — спросил он, и в его ладонях вспыхнуло пламя.

— Всегда готова, — ответила я, прикрывая глаза и обращаясь к силе земли под босыми ногами.