— Дворовой? — переспросила я.

— Ну да, — кивнул Тихон. — Я в доме хозяин, дворовой — во дворе и в хозпостройках, в бане — банник, в овине — овинник, за скотом ухаживает скотница. Система такая. Без дворового никак — он первая защита от внешней нечисти.

— И что делать? — спросила я, садясь в постели. Страх ушёл, уступив место деловитости. — Как защиту восстановить?

— Есть у меня мыслишка, хозяюшка, — домовой почесал бороду, потом хитро прищурился. — В соседнем поместье, у генерала твоего хромого дворовая служит. Лукерья. Девка молодая, сильная. Мечтает она сюда перейти.

— Что? — удивилась я. — Почему?

— Поместье наше больше, интереснее. У генерала-то скукота — дом да сарай, а здесь целое хозяйство.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Я не могу так поступить с генералом. Он нас приютил, накормил, провожатого дал. А я у него защитницу переманю? Это подлость.

— Умная ты, хозяюшка, добрая, совестливая. Это хорошо. Но не переживай. Без защиты генерал не останется. Есть решение, — Тихон хихикнул, звук вышел как скрип половицы. — В трактире "Золотой петух", где вас обокрасть хотели, дворовой сидит. Захар. Сто лет ему в том вертепе мучиться, воров да пьяниц охранять. Мечтает он оттуда сбежать, да нельзя — договор. Но если место освободится у генерала, он туда с радостью перейдёт. Генералу даже лучше будет. Захар опытный, боевой. А Лукерья молодая, но старательная, с землёй ладит.

Я задумалась. План был разумный, но сложный.

— А как же договориться? Я не могу поехать обратно.

— Не надо ехать, — Тихон полез за пазуху и вытащил маленький, не больше ореха, камешек. — Вот, возьми. Это весточный камень. Скажешь в него весть — дойдёт до адресата, если он тебя знает. Генералу передашь про обмен, он не откажется. Добрый он, хоть и прикидывается злым.

Я взяла камешек. Он был тёплый и гладкий.

— Хорошо. Что ещё нужно сделать?

Тихон оживился:

— Первое, обновить границы. Завтра с рассветом обойди всё поместье по периметру. Где ограда повалена — хоть ветку положи поперёк, но прореху закрой. И соль сыпь в разрывы, хоть по щепотке. Это временная защита.

— А постоянная? — забеспокоилась я. — Как постоянную поставить?

Домовой изучающе посмотрел на меня, почесал в патлатой голове.

— Не знаю, справишься ли. Но там, где ручей в лес уходит, есть старый камень межевой. На нём руна выбита. Очисти её ото мха, кровью своей смажь. Это укрепит нашу территорию, пока ты в силу не войдёшь, да договор не заключишь со здешними обитателями.

Кивнув, я старалась всё запомнить. Хоть что-то не так сделаю, что-то пропущу — несдобровать нам. От моей памяти зависело три жизни.

— Второе — в доме все пороги солью посыпь. Изнутри, — продолжил Тихон. — И на чердак поднимись, там бабушкины обереги висят. Пыль с них стряхни, словами добрыми помяни. Они спят, но живые ещё.

— Третье, родник найди. Он за домом, в ольховой роще. Там вода живая, особенная. Без неё дом силу не наберёт. Расчисти его, камни выложи круго́м. И семена свои волшебные там посади. Хоть одно, но посади. Они с водой договорятся, силу умножат.

Я старательно запоминала всё, что он мне говорил. Хорошо бы ещё записать. На тумбочке возле кровати появился лист бумаги и перо. Пока помнила, о чём мне говорил Тихон, быстро-быстро записала.

— Ну всё, хозяюшка, пойду я. Сил нет больше, — домовой соскочил с кровати. — Завтра, коли позовёшь — откликнусь. А сейчас в подпол, отлёживаться. И парня своего из комнаты не выпускай до рассвета и сама не выходи. Вокруг сейчас гости бродят. Нехорошие. Но в дом не полезут. Я пока держу, да соль твоя не даст в комнату пройти. А к утру уйдут.

— Тихон, погоди! — окликнула я. — А что за гости?

Домовой обернулся, и в его глазах мелькнул страх:

— Мертвяки со старого кладбища. Раз в месяц встают, ходят, живое ищут. Обычно Феофан их гонял, а теперь... Но ты не бойся. Соль на порогах они не любят, а железо — тем более. До утра досидите.

Он растаял в темноте, словно его и не было. Только запах остался — сена, тёплой печи и ещё чего-то родного, домашнего.

Я лежала в темноте, сжимая весточный камень. За окном что-то царапалось и скреблось, но теперь я знала, что это не ветер. И знала, что у нас есть защитник. Слабый, измученный, но верный.

Смотрела в темноту и планировала завтрашний день. Обойти границы, найти родник, почистить обереги... Работы много. Но теперь мы были не одни.

У нас был домовой. И скоро будет дворовая.

Дом просыпался. И мы просыпались вместе с ним.

— Барышня? — сонно пробормотала Варя, переворачиваясь на другой бок. — Вы с кем разговаривали?

— С хозяином, Варя, — улыбнулась я в темноту. — С настоящим хозяином. Спи. У нас теперь есть союзник.

Утро встретило нас плотным туманом за окном, который прижимался к стёклам, словно любопытный, пушистый зверь, пытаясь разглядеть новых жильцов. Но в комнате было спокойно. Сковорода мирно стояла на тумбочке, как верный часовой, соль на пороге осталась нетронутой.

Я проснулась с первыми петухами. Хотя откуда в заброшенном поместье петухи? Долго лежала, глядя на трещинки в потолке и обдумывая ночной разговор. Варвара рядом сладко спала, заняв бо́льшую часть кровати. Она причмокивала во сне, и лицо у неё было совершенно безмятежное.

Разбудила Варю, когда солнце едва пробилось сквозь молочную пелену, окрашивая комнату в жемчужно-серые тона.

— Вставай, соня. У нас много дел.

— Ох, барышня... — Варя сладко потянулась, протирая заспанные глаза кулаками, как ребёнок. — Снилось мне, будто кот по комнате ходит. Огромный такой, серый, пушистый, и бормочет что-то под нос.

— Не кот это был, — улыбнулась я, заплетая косу перед зеркалом. В отражении на меня смотрела не изнеженная барышня, а решительная молодая женщина с тёмными кругами под глазами. — А хозяин здешний. Домовой Тихон.

Варя ахнула, села рывком и прикрыла рот ладонью, глаза её округлились:

— Домовой? Прямо здесь? А я дрыхла без задних ног! Невежливо-то как... Надо было хоть поздороваться!

Когда мы открыли дверь в комнату Степана, он уже не спал. Сидел на краю кровати, бледный до синевы, с топором в руках.

— Живой? — спросила я входя.

— Живой, — выдохнул он, и плечи его опустились. — Но барышня... там ночью такое было. Кто-то в дверь скрёбся. Когтями, как по железу. И голоса... звали меня. “Стёпушка, выйди, мы замёрзли, пусти погреться”. Ласковые такие, родные. Жуть. Я уж думал, с ума сойду, хотел открыть, но ваш приказ помнил.

— Молодец, — похвалила я, чувствуя холод в животе. — Это мертвяки с кладбища шалили.

— Значит, здесь ещё и мертвяки по ночам ходят? — уточнил Степан, и его бледность стала почти меловой. — И я мог...

— Мог, — жёстко подтвердила я. — Потому и упала сковорода. Дом предупреждал. Если бы ты был в конюшне...

— Господи, спаси и сохрани, — перекрестилась Варвара, мелко дрожа. — Как там наш Гнедой?

— Домовой сказал, они раз в месяц приходят, — «успокоила» я парня. — Так что у нас есть время подготовиться к следующему визиту.

Мы спустились на кухню. Пока Варвара суетилась у печи, раздувая огонь и жаря яичницу из последних яиц, припасённых с дороги, и разогревая вчерашние лепёшки. Степан отправился на конюшню, проверить нашу единственную лошадь.

Вернулся повеселевший: — Я вчера крепко запер конюшню, жив наш Гнедой.

Облегчённо вздохнув, Варя пригласила нас за стол. За завтраком я подробно пересказала ночной разговор. Про слабую, истончившуюся защиту дома, про Тихона, про героически погибшего дворового Феофана, про старую защиту и план обмена с Лукерьей.

Степан слушал, округлив глаза и забыв жевать. Варвара кивала, помешивая варево, словно всё это было само собой разумеющимся, как смена сезонов.

— Значит, у нас есть союзник, — задумчиво произнёс Степан, отламывая кусок лепёшки и макая его в яичницу. — Это хорошо. А то я уж думал, мы тут одни против всего мира и той твари, что за окном выла.