Я подошла к берёзе. Она была огромной, старой, с потрескавшейся корой. Положила узелок на плоский срез:

— Хозяин Леса! — громко произнесла я, кланяясь дереву. — Я, Елизавета, новая хозяйка Чёрного ручья, пришла с миром и дарами. Прими хлеб-соль, дай моим людям и скотине защиту в твоих владениях. Обещаю лес без нужды не рубить, зверя зря не бить.

Положила хлеб на широкий пень у корней, посы́пала солью. Потом достала ленту и повязала её на нижнюю ветку.

Ветер прошумел в кронах, хотя день был безветренный. Ветка с лентой качнулась, словно кивнула.

— Принял, — выдохнул Степан. — Смотрите, барышня, белка!

И правда, рыжая белка спустилась по стволу, схватила кусок хлеба и мигом утащила наверх.

— Хороший знак, — прокомментировал Тихон. — Теперь в лес по грибы-ягоды ходить можно спокойно.

Дорога к реке была долгой. Прошли лес, прошли по кромке поля и вышли к покатому берегу. Река встретила нас тихим журчанием. Вода была тёмной, почти чёрной, но чистой.

— Где оставить? — спросила я.

— Вон там, белый камень видишь? На середине реки. До него можно дойти по мелководью.

Я сняла башмаки, подобрала юбки. Вода была ледяной, но неглубокой — по щиколотку. Камень торчал из воды как стол.

Положила на него подношение:

— Водяной, хозяин реки! Я Елизавета, разбудившая родник. Мой ручей течёт в твою реку, моя вода смешивается с твоей. Прими дар для доброй дружбы. Не топи моих людей, не заливай мои берега. Живи с миром.

Только я сошла с камня, как вода в омуте забурлила. На поверхность всплыла большая коряга... нет, это была не коряга. Из воды показалась голова, покрытая тиной, с глазами-плошками.

Степан схватился за топор.

— Тихо! — шикнула я.

Существо посмотрело на меня, моргнуло. Потом протянуло перепончатую лапу и положило на берег красивую белую раковину, переливающуюся перламутром.

— Дар за дар, — прошелестело оно, словно камыш на ветру. — Твой родник разбудил мою силу. Спасибо, хозяйка.

И Водяной ушёл под воду, оставив круги. А моё подношение исчезло.

Я подняла раковину. Она была тёплой.

— Это оберег, — пояснил Тихон, появившись на пеньке. — От наводнения и сырости в доме. Положи на каминную полку — никогда крыша течь не будет.

Возвращались домой уставшие, но довольные.

— Всё, — выдохнул Тихон. — Теперь ты не просто хозяйка дома, но и признанная соседка. Леший не тронет в лесу, Водяной не утопит в реке. Конечно, если сама не нарвёшься.

— Ну вот, барышня, — улыбнулся Степан, закидывая топор на плечо. — С соседями подружились. Теперь и жить можно.

— Жить можно, — согласилась я. — А теперь нужно встречать Фёдора с припасами. У нас сегодня много дел: курятник чинить, запасы разбирать.

Мы вернулись домой как раз к завтраку. Варя встретила нас с тревогой:

— Ну как? Живы? Целы?

— Живы и даже подружились, — улыбнулась я. — Точнее, договорились о нейтралитете.

— А знаете, что? — вдруг сказал Степан. — Пока мы к Водяному шли, я в лесу грибов видел. Целую поляну! Белые, красивые!

— Грибы, весной? — Удивилась Варвара. — Уж не поблазнилось ли тебе, Степан?

— Это Леший разрешение даёт, — пояснил Тихон, опережая Степана. — Теперь можете в его лесу грибы-ягоды собирать. Только не жадничайте и всегда благодарите.

Я села за стол, чувствуя странную лёгкость. Да, дом всё ещё в разрухе. Да, защита слабая. Но Приграничье, кажется, начинало принимать меня.

— Завтра пойдём грибы собирать, — решила Варвара. — Сегодня Фёдор приедет с припасами. День будет хороший.

Приграничье начинало мне нравиться. Здесь всё было честно: уважаешь ты — уважают тебя.

И никаких интриг, сплетен и фальшивых улыбок. Только лес, вода и древняя магия, которая теперь стала частью моей жизни.

Солнце уже поднялось высоко, когда во дворе раздался скрип колёс и фырканье лошадей. Я степенно, как и подобает хозяйке, вышла на крыльцо. У ворот стояла большая телега, крытая брезентом, а рядом с ней Фёдор, тот самый бородатый сторож генерала и наш проводник.

— Принимайте гостей! — гаркнул Фёдор, останавливая лошадь у ворот. — Доставка от господина Дорохова! — крикнул он, спрыгивая с козел. — Как и обещано!

Мы со Степаном вышли встречать. Варя выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

— Генерал велел передать, — перечислял Фёдор, стаскивая товары. — Здесь всё по списку: мука, соль, крупа, немного солонины. Масло в бочонке. Сало копчёное. Мёд. Инструмент кое-какой: пила, молоток, гвозди.

Степан бросился помогать разгружать, а я подошла ближе, чтобы посмотреть на привезённое богатство.

— И вот ещё...

Он откинул край брезента, и оттуда раздалось громкое кудахтанье и возмущённое кукареканье.

— Петухи! — радостно воскликнула Варя. — И курочки! Ой, какие красавцы!

Действительно, в клетках сидели пять петухов. Чёрных с золотистыми перьями на шее, гордых, с высокими алыми гребнями. И десяток рыжих, пёстрых, белых курочек.

— Боевая порода, — пояснил Фёдор. — Обычные здесь не выживут. Эти и лису отобьют, и мертвяка криком прогонят. Только курятник крепкий нужен.

— У нас уже готов, — гордо сообщил Степан. — Вчера весь день чинил.

Но самое интересное ждало в конце телеги. Там на соломе, сидела маленькая женщина лет тридцати. Крепкая, румяная, с толстой русой косой, уложенной вокруг головы. В руках она держала узелок.

— Лукерья, — представилась она, спускаясь с телеги. — Дворовая. Генерал сказал, у вас тут... место есть.

— Конечно, есть! — я подошла к ней, взяла на руки. — Добро пожаловать в “Чёрный ручей”. Мы тебе рады.

Лукерья слезла с телеги легко, несмотря на свою полноту. Огляделась хозяйским взглядом, прищурилась на дом, на заросший двор.

— Ну, здравствуй, “Чёрный ручей”, — сказала она густым, грудным голосом. — Давно не виделись.

Не успела она договорить. Воздух в центре двора задрожал, и появился наш домовой. Но не в своём обычном виде маленький и сморщенный. Нет, сейчас он выглядел представительно. Борода расчёсана и заплетена, ветхая рубаха сменилась на чистую, и даже рост его казался больше. Глаза его сияли, как два изумруда.

— Луша... — проскрипел он, и в голосе его было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Пришла всё-таки.

Лукерья повернулась к нему, и лицо её озарилось широкой, тёплой улыбкой.

— Тиша! Старый ворчун! Живой! — она шагнула к нему, раскинув руки.

Домовой смутился, покраснел под слоем сажи.

— Ну будет тебе, будет... — проворчал он, но не отстранился, когда Лукерья крепко обняла его, прижав к своей пышной груди. — Я же говорил, дом держу.

— Ой, постарел-то как! — Запричитала Лукерья. — Вот что значит без хозяев-то жить. Хорошо, что совсем одичал тут без хозяйки.

— Тридцать лет в одиночестве, — вздохнул домовой, но тут же расправил плечи. — Зато теперь хозяйка есть, и ты пришла. Будет дом полная чаша!

Они смотрели друг на друга, и я вдруг поняла между ними что-то есть. Или было. Давно, когда оба были моложе и в доме жила бабушка.

— Ну, хозяйка, — обратилась ко мне Лукерья, уперев руки в бока. — Принимай на службу. Я работу свою знаю. Двор будет в порядке, скотина сыта, огород вскопан. А ты уж не обижай, корми вовремя, да слово доброе скажи. Мы, дворовые, ласку любим.

— Добро пожаловать, Лукерья, — искренне сказала я. — Мы рады тебе. И Тихон... особенно рад.

Домовой снова покраснел и буркнул:

— Ну, скажешь тоже... Просто помощь нужна. Дом большой, одному не управиться.

Но я видела, как он тайком сунул Лукерье в руку какой-то блестящий камушек. Видимо, припас подарок. И как она улыбнулась ему в ответ, тепло и обещающе.

Пока мы разгружали телегу и обустраивали новых жильцов. Кур в курятник, припасы в кладовую. Тихон не отходил от Лукерьи. Показывал двор, рассказывал, что где находится, какие места опасные, а какие безопасные.