Зуммер предупреждения об атаке не смолкал ни на секунду. Опыт военлета подсказывал — это конец, ситуация патовая. Стиснув зубы и преодолевая эффект сужения зрения из-за перегрузки, Климов продолжал давить форсаж, выжимая предельные сто десять процентов из мощных, но безнадежно устаревших маршевых пульсаров. Главное — оставаться на ходу. Ради Анжелы и Алексея. Ради Киры...

Первый удар пришелся в толстенный левый борт. Со звуком струящегося раскаленного металла корабль обожгла горячая плазма.

— Попал! — сдавленно выдохнула прижатая перегрузкой Анжела. — Догоняет!

— Ерунда! Плазма — это ерунда. Вот когда кинетикой...

Следующее попадание он поймал уже в опасной близости к корме, рядом с фермами маршевых двигателей.

— Лика, помогай, ты мне нужна! Смотри на него! Где он? Куда уходить?

— Вправо! — тяжело выдавила она. Сполох голубого огня скользнул вдоль левого борта. — Снова вправо! Диос мио, не дай мне отключиться...

От перегрузки потемнело в глазах — корабль маневрировал на предельной скорости. Анжела негромко застонала и потеряла сознание. Чтобы не убить девушку, Макс чуть увеличил радиус виража и тут же поплатился — шальной сгусток плазмы выбил один двигатель. Форсаж отключился — навком не смог компенсировать разнотяг. Ненадолго выскочив из сектора прицельного огня, «Спартанец» будто споткнулся, заставив людей резко клюнуть носом. Звук изменился — вместо раскатистого гула корабль запел неровным прерывистым рокотом — еще один пульсар вышел из строя из-за перегрева.

— Анжела, очнись! Открой глаза! — ему никто не ответил.

Смахнув боевой интерфейс, Климов взглянул на дальномер — четыре тысячи. Секунд через десять будет три, огонь станет прицельным, и они лишатся двигателей. Еще мгновение — и вольфрам прошьет корпус, как консервную банку. В пустоте от кинетического оружия спасает только дистанция. С двух тысяч метров вольфрамовый снаряд летит сотые доли секунды. Увернуться нет шансов — дистанция гарантированного уничтожения.

В бессильной злобе Макс сжал рукояти консолей и зарычал. От удушливой обиды к горлу подкатил ком, во рту пересохло. Двенадцать лет в тесной кабине сушки. На острие, по самому краю. Ни царапины. И всего полгода в «мирном космосе». Новые звезды, новые друзья, Кира... Любовь? Не важно. Скоро все закончится. На старом рудовозе, от руки безликого мародера. Человеческий фактор. Космос не прощает.

Он мысленно заглянул в ее бездонные карие глаза — и не нашел слов. «Ну, и что ты ей скажешь?» — пронеслось в голове.

Три тысячи... Две. «Не торопится, гнида.»

Тысяча пятьсот. «Тормозит, чтобы не проскочить на вираже. Хочет расстрелять в упор, посмаковать.»

Тысяча семьсот... Стоп. Уходит? «Пожалел? Или снарядов нет?»

Максим увеличил масштаб и замер, нависнув над сканером. Красная отметка прекратила преследование и сменила направление. Он сбросил тягу. Нервная перебранка оставшихся перегретых пульсаров смолкла, уступив место надсадному гулу систем охлаждения и обиженной трели сообщений уставшей «Андромеды». Перегрузка спала.

Макс посмотрел на бледное, обескровленное лицо испанки. Отключилась, даже гидравлика ложемента не помогла. Грудь вздымается, крови из носа нет — значит, просто схлопнулся зрительный коридор, обычный отлив крови от головы. Скоро придет в себя.

Нужно найти Киру. Найти Леху. Максим Климов больше не теряет людей. Он вытер рукавом заливающий глаза пот и плавно переложил корабль на обратный курс. В этот момент в иллюминаторе вспыхнула рукотворная сверхновая.

Корпус спас-бота гулко брякнулся обо что-то массивное. Алексей нехотя приоткрыл глаза и снова провалился в сон. Уровень углекислоты уже давно перешагнул критическую отметку — все происходящее теперь выглядело как нереальное видение. Бред, вызванный гипоксией. Кровь била в виски, во рту стоял противный металлический привкус, сердце неистово колотилось в груди.

Он совсем потерял ощущение времени. Сколько дней они с Кирой болтались в этом тесном стальном склепе? Два? Три? Неисправность системы регенерации воздушной смеси вскрылась уже после старта. Вколов весь остаточный запас «Барьера-17» из аптечек, первые несколько часов они дышали через шлемы «Ратников». Затем картриджи бронекостюмов выработали свой ресурс. Вдвоем им удалось частично запустить поглотитель углекислоты. Но вскоре бортовая сеть спас-бота просела настолько, что погасла даже консоль управления. Без энергии, в пассивном режиме, мощности поглотителя катастрофически не хватало. Конденсат, осевший на потолке и пластиковых панелях, начал лениво парить в невесомости блестящими бусинами. Бабич пробовал ловить их пересохшими губами, но так и не смог заставить себя проглотить отдающую тиной влагу. Потом началась интоксикация от избыточной дозы радиопротектора. Затем закончилась вода...

Кира предложила Лехе уснуть. Она сказала, что во сне человек дышит реже, тратит меньше воздуха, а для борьбы за живучесть хватит и одного. Она умная женщина. Военная разведка. Вот повезло Максиму...

В ушах Алексея поселился монотонный, сводящий с ума протяжный рев — шумели перегруженные давлением сосуды в мозге. Ему снилось, будто он дышит твердым воздухом. С каждым разом он все шире и шире открывал рот, пытаясь затолкать в себя похожую на густой сироп субстанцию. Эта липкая, тягучая масса заполняла легкие, давила и разрывала их изнутри, но ни в какую не обогащала кровь. Пару раз чьи-то нежные руки вкалывали ему в шею перенасыщенную кислородом плазму. От этого становилось легко, мозг впадал в эйфорию, хотелось кричать и петь. В такие моменты казалось, что стены капсулы начинают дышать вместе с ним. Через какое-то время удушливая смола снова забивала дыхательные пути, вместо пения заставляя Алексея хрипеть на вдохе и стонать на выдохе.

Он с трудом приоткрыл тяжелые веки. В зеленом полумраке он увидел Киру — девушка неподвижно висела в невесомости, уперевшись ногами в поручень и сцепив руки за головой. Будто хрупкий атлант, она сдерживала округлые борта спас-бота, не давая им сложиться и расплющить их обоих. Ее короткие распущенные волосы стояли вокруг головы зловещим, шевелящимся нимбом, на мертвенно бледном лице застыли крупные капли пота. Больше всего Бабича пугали ее губы — они стали тонкими, сухими и покрылись белесым налетом. Остекленевшим, немигающим взглядом девушка смотрела в иллюминатор крышки люка, ее грудная клетка замерла. В ее позе было что-то пугающее, неживое. В какой-то момент ему показалось, что он заперт в тесной кабине... с трупом. Преодолевая леденящий душу ужас, он захотел тронуть ее за плечо, но не смог заставить себя пошевелить рукой. Еще одна попытка. Тщетно. Еще рывок. «Давай же, слабак!»

Тело не подчинялось, мышцы словно одеревенели. Бабич вдруг с удивлением обнаружил, что не может пошевелиться. Куда делась невесомость? Почему он так сильно прижат к ложементу? «Ну все. Это финал. Гипоксия», — вяло подумал он, еще не понимая, что в кабину неожиданно вернулась гравитация.

Отравленный углекислотой мозг не сразу разобрал шум над головой. Истошный визг болтоверта. Громкий хлопок — разрядился гермоконтур. С коротким пронзительным свистом выровнялось давление, тяжелый люк загрохотал по покатому борту и загремел где-то снаружи. В душную капсулу хлынул ледяной, пахнущий озоном и горячим титанитом воздух. Первый вдох обжег легкие, от холода Алексея затрясло мелким ознобом. Все вокруг казалось порождением затянувшегося до бесконечности полузабытья.

Когда чьи-то сильные руки рывком вытащили его из тесного склепа и больно уронили затылком на ребристую палубу, Леха разозлился и открыл глаза. Над ним стояла Анжелика. Живая. Любимая. Длинные кудрявые волосы наспех собраны в хвост, лицо блестит от слез. Она присела рядом, положила его голову себе на колени, нежно, до боли обхватила руками и заплакала. Что она шепчет? «Хаста ла муерте...» До самой смерти. Все верно. Анжела — его ангел. Значит, все уже хорошо.

Осунувшееся, уставшее лицо склонившегося над ними Максима в эту идиллию не вписывалось. Он хлопал по плечу и что-то говорил, но его слова казались бессмысленным набором звуков.