— Вы забываетесь, Наталья. Вы королева Пруссии, а не посол Петербурга при моем дворе.

— Я помню, кто я, — усмехнулась ея величество, защелкивая табакерку с сухим металлическим стуком. — И помню тайные статьи брачного договора, подписанные вашим покойным батюшкой, царствие ему небесное. Пруссия будет иметь мир на своих восточных границах ровно до тех пор, пока на моей голове держится эта корона, а в ваших мыслях нет измены нашему союзу. К слову… — она небрежно кивнула на раскрытое донесение с границы. — Вы правда полагали, что я не узнаю о вашей маленькой интриге с Ангельт-Цербстскими дамами?

Фридрих замер, пальцы его невольно сжались в кулаки.

— Вы осмелились перехватить мою почту?!!

— Зачем мне марать руки о ваших шпионов, мой дорогой супруг? — Наталья улыбнулась той самой невыносимой, снисходительной улыбкой, от которой Фридриха бросало в холодный пот еще со времен их первого танца в Кёнигсберге. — Граф Кузнецов прислал мне копии ваших инструкций мадам Цербстской ещё неделю назад. С курьером, между прочим, ширванского войска. Ловкие ребята, скачут быстрее королевской почты…

Она наклонилась чуть вперед, и в ее карих глазах блеснул опасный, хищный огонек.

— Девочка хороша, не спорю. Хваткая, злая, голодная до жизни. И она станет прекрасной женой для моего брата Павла, — сказала она, и в её голосе уже явственно лязгнул металл. — Но если вы надеетесь через неё дергать за ниточки в Зимнем дворце — оставьте эти иллюзии, Фриц. Фике продаст вас при первом же удобном случае, как только поймёт, что в Петербурге дают больше золота и власти, чем в убогом гарнизоне, в который вы превратили Пруссию. Она немка, но она станет русской царевной. А русские царевны, как вам известно из истории нашей семьи, имеют дурную привычку забывать о тех, кто остался по ту сторону границы.

Фридрих молчал, чувствуя, как внутри закипает бессильная, ледяная ярость. Она была права. Чёрт побери эту бабскую породу, она была абсолютно права! Цербстская девчонка не станет верной служанкой Пруссии. Она станет игроком.

— Сами вы прекрасно помните о тех, кто остался по ту сторону границы, мадам, — зло огрызнулся король. — Или вы вообразили Пруссию провинцией России?

— Я имела неосторожность полагать, будто вы верны подписанным договорам, однако вы меня разочаровали. Пришлось действовать на опережение… пока вы меня, на свою голову, не вздумали запереть в Шпандау или Кюстрине.

— Зачем вы пришли, мадам? — глухо спросил он, отводя взгляд к темному окну, за которым шумели голые потсдамские липы. — Напомнить мне о моем позоре и бессилии?

— Нет, — королева поднялась, расправляя складки платья. — Я пришла напомнить вам о благоразумии. Луи Пятнадцатый шлёт дочь в Петербург, чтобы купить русскую армию против Англии. Англичане сулят вам горы золота, чтобы вы ударили в спину Австрии и отвлекли Россию от южного направления. И если вы уже склоняетесь к мыслям о жирном куске — Силезии — во имя интересов вашей англо-ганноверской родни, то брат мой Пётр совершенно точно не будет, словно та глупая обезьяна из басни, таскать каштаны для французов и распылять силы на негодные цели. Но если вы поддадитесь на посулы родственников, мой венценосный супруг… вы останетесь один на один с Петром.

Она подошла к двери, взялась за ручку и обернулась через плечо:

— Сидите смирно, Фридрих. Играйте на флейте. Муштруйте гренадер. Пишите письма вашему Вольтеру. Если чешутся кулаки — можете даже пощипать австриячку, помогая, как последний глупец, туркам, союзникам Франции, и становясь врагом всей Европы. Хотите альянс Австрии, Франции и России против Пруссии?.. Ах, не хотите… Я тоже не хочу. И молитесь, чтобы французская принцесса оказалась достаточно глупа и не сумела подарить моему брату Петру наследника раньше, чем Фике родит сына Павлу… Спокойной ночи, ваше величество.

Дверь закрылась с тем же тихим скребущим скрипом, как и открылась.

Фридрих остался один. Камин догорал, осыпаясь багровой золой. Левретка у ног тихо заскулила, требуя ласки.

Король медленно подошел к столу, взял флейту, поднес к губам и извлек протяжную, щемящую, почти траурную ноту. Звук повис под высокими лепными потолками кабинета, растворяясь в промозглой прусской ночи.

Когда жена просто стерва, это можно как-то пережить. Но когда жена политик… Остаётся только одно: самому быть ещё более изворотливым и непредсказуемым политиком.

— В Швеции правит баба. В России — продолжает править баба, пусть и в ранге президента Сената. В Австрии — баба. Во Франции, поговаривают, королём тоже вертит какая-то баба. И у меня в собственном доме раскомандовалась баба. Так недолго спятить, — хохотнул король. — Но я ещё не сказал своего слова. Я раздавлю этот бабий комплот — или сдохну.

4

Тяжёлый, пропитанный ароматами ладана, розовой воды и застарелого пота воздух Диван-хане казался почти осязаемым. Сквозь резные золочёные решётки «Ока султана» — тайного окна, из-за которого повелитель правоверных мог незримо наблюдать за своими визирями, — лился тусклый ноябрьский свет. Но сегодня падишах не прятался за решёткой.

Султан Махмуд сидел на широком низком диване, поджав ноги под роскошный кафтан из зелёного дамаста, подбитый соболями. В пальцах с обкусанными в моменты черной меланхолии ногтями он с тупым, монотонным стуком перебирал девяносто девять бусин из тёмно-кровавого янтаря. Чётки отсчитывали имена Аллаха, но мысли падишаха были далеки от небесной благодати.

Пятьдесят лет — возраст, когда благочестивый муж должен радоваться внукам и пожинать плоды праведных трудов. А он, тень Аллаха на земле, халиф всех мусульман, каждое утро просыпался с ощущением пепла во рту. Семени не было. Аллах запечатал чрева его кадын-эфенди. А наложницы, которых великий визирь услужливо засылал в гарем дюжинами, приносили лишь мёртвых младенцев либо пустоту. Каждое такое известие Махмуд встречал постом и жестокими молитвами, разбивая лоб о драгоценные персидские ковры. Кара. Несомненно, кара. За то, что не казнил брата Османа, запертого в золотой клетке кафеса? Или за то, что земля ислама с каждым годом съёживалась?

Перед помостом, уткнувшись лбами в холодные мраморные плиты, застыли высшие сановники Блистательной Порты.

Великий визирь Сейид Хасан-паша не шевелился, боясь скрипнуть тяжелым парчовым облачением. Рядом с ним, дрожа мелкой старческой дрожью, ожидал своей участи капудан-паша — командующий флотом, чьи корабли вот уже три года не смели выйти за пределы Дарданелл без страха наткнуться на русские линейные фрегаты или греческих пиратов.

— Говори, — глухо, из-под насупленных бровей бросил падишах. Голос его напоминал шелест сухого песка. — Если ты пришёл сказать, что чертов сын, мальчишка Аббас снова поил своих коней из вод Евфрата, я прикажу вырвать твой лживый язык прежде, чем ты закончишь молитву за наше здравие.

— О тень Аллаха на земле… о владыка правоверных… — Сейид Хасан-паша приподнял бледное, лоснящееся от страха лицо. — Из Багдада вестей нет. Но… прискакал гонец из Дамиетты. А также капитан быстроходной сакалевы, едва ушедшей от берегов Аль-Искандарии.

Махмуд замер. Янтарная бусина щелкнула о другую и затихла.

— Миср? — султан подался вперед. Глаза его, налитые нездоровой желтизной, расширились. — Что может случиться в Мисре, кроме вечного воровства мамлюкских беев? Или английские собаки осмелились высадить десант?

— Хуже, о владыка мира. Много хуже…

Капудан-паша за спиной великого визиря тихо всхлипнул, явно прощаясь с жизнью.

— Английские корабли стоят на внешнем рейде Аль-Искандарии, блокируя франкские корабли, но они не делают выстрелов. Они… ждут, — запинаясь, забормотал визирь. — А три ночи назад сторожевые посты у мыса Рас-эль-Тин перехватили три греческие фелуки. Без флагов.

Махмуд сжал чётки так, что побелели костяшки пальцев.

— Греки? — прошипел он. — В землях Мисра? Эти презренные рабы, которых мы веками давили, как клопов в старой кошме? Откуда там взяться грекам, когда вся Морея, горы Эпира и даже Кипр объяты бунтом, а наши сераскиры заливают их огнем и железом?