Я стоял на краю поля, весь в мазуте, и смотрел, как оседает пыль за председательским УАЗом.

И думал, что вот сейчас, кажется, я сделал что-то очень глупое.

Только пока не понял что.

Двадцать третьего мая я закрыл свою площадь.

Последнюю загонку добивал в темноте, при фарах, хотя мог оставить на утро. Не оставил — просто хотелось закончить.

Дошёл до края, развернулся, выключил высевающие аппараты, проехал холостым до края поля и заглушил.

Стало очень тихо.

Я вылез из кабины и сел на гусеницу.

Была половина двенадцатого. Над полем стояла луна, ущербная, но яркая, и от трактора шло тепло, и пахло соляркой и землёй.

Двести восемнадцать гектаров за девять дней.

Я достал тетрадь и записал: «23 мая. Закончил. 218 га. Простои за весь сев — 4 часа 10 минут».

Четыре часа десять минут за девять дней. У Дудника за то же время вышло восемнадцать часов, и это с учётом того, что мы ему сеялку заварили.

Посидел ещё, покурил.

Потом поехал на стан.

А бригада не закончила.

Двадцать четвёртого работали все, кто мог. Двадцать пятого — тоже.

У нас оставалось непосеянного гектаров шестьдесят, и это были не худшие земли, а самые дальние.

Двадцать четвёртого утром Лапин собрал всех на стане.

Он приехал рано, часов в шесть, и выглядел так, будто не спал двое суток. Наверное, и не спал.

— Значит, так. — Лапин не стал садиться. — Осталось шестьдесят два гектара. Сроки заканчиваются завтра.

Все молчали.

— Кто может взять дополнительно?

Тишина.

Девять дней по двенадцать-четырнадцать часов. Мужики сидели на брёвнах серые, с красными глазами, и от них несло так, что мыться им было явно некогда.

Взять дополнительно — это ещё сутки почти без сна.

— Виктор Андреич. — Дудник говорил хрипло. — Я не потяну. Я вчера в кабине заснул, чуть в лог не ушёл.

— Понял.

Мещеряков молчал, глядя в землю.

Твердохлеб сказал, что у него сеялка на честном слове.

Мишка вообще спал сидя, прислонившись к вагончику.

Я посчитал в уме.

Шестьдесят два гектара. Мой агрегат при полном захвате даёт двадцать четыре в смену. Значит, два с половиной дня. Или полтора, если работать сутки.

Полтора дня — это как раз до двадцать пятого включительно.

— Я возьму.

Лапин посмотрел на меня.

— Ты своё закрыл.

— Закрыл.

— Ты девять дней отработал.

— Отработал.

— Ты понимаешь, что это сутки без сна?

— Понимаю. Мне двадцать два года, Виктор Андреич. Я после суток сплю шесть часов и хожу как новый.

Мужики зашевелились.

И вот тут Мишка — который спал — открыл глаза и сказал:

— И я возьму.

— Ты спишь, — заметил Лапин.

— Я не сплю. — Мишка поднялся. — Я думаю с закрытыми глазами.

Мы работали тридцать один час.

Первые двенадцать были нормальные. Работа как работа.

Потом стало интересно.

Часам к десяти вечера у меня начало двоить в глазах на разворотах — не сильно, но край поля вдруг оказывался не там, где я его видел секунду назад. Я сбавил и стал считать вслух: раз-два, поворот, раз-два, сошники. Помогало.

К полуночи я поймал себя на том, что разговариваю с трактором. Не мысленно — вслух, полным голосом. Хвалил его. Он это заслужил, но всё-таки.

В час ночи мы поменялись, и я лёг на пол кабины.

Пол в ДТ-семьдесят пятом — это рифлёное железо площадью примерно с газету, и лежать на нём можно, только сложившись вдвое и подсунув под голову свёрнутую фуфайку. Плюс шум. Плюс трясёт.

Я заснул мгновенно.

И проснулся через три часа оттого, что Мишка тряс меня за плечо и орал, перекрывая дизель, что заканчивается зерно.

Вылез, постоял, подержался за гусеницу, пока мир не встал на место. Умылся из канистры ледяной водой — лучшее, что было за сутки, — и пошёл принимать зерно.

Пашка был с нами до полуночи, потом я его отправил домой, и он ушёл, огрызаясь.

К вечеру двадцать пятого закрыли сорок один гектар.

Оставалось двадцать один.

И тут у нас лопнул шланг высокого давления.

Лопнул красиво: с хлопком, масло ударило веером, и мне досталось горячим по руке и по щеке. Ожог был ерундовый, но обидный.

Мишка сел на землю и стал длинно ругаться.

Без гидравлики сошники не поднять. То есть развернуться ты не можешь, начать новый гон не можешь, и вообще ничего не можешь.

Запасного шланга не было. В мастерской — восемь километров и ночь.

— Ну всё. — Мишка сплюнул. — Приехали.

Я сидел и смотрел на этот шланг.

Лопнул он посередине, не по концевику. Это было хорошо.

— Миш. У нас трубка есть?

— Какая трубка?

— Любая. Металлическая, миллиметров двенадцать наружным.

Мишка подумал.

— В вагончике от печки труба.

— Тонкая.

— Ещё… — Он замялся. — У Твердохлеба в ящике был кусок медной. Он ей что-то…

— Тащи.

Через сорок минут шланг был отремонтирован.

Не по-человечески, конечно. Я отрезал повреждённый кусок, вставил внутрь обеих половин отрезок медной трубки и обжал соединения проволокой в шесть витков — накрутив её так туго, как только мог, плоскогубцами, с прокладкой из куска резины от старой камеры.

Месяца эта конструкция не выдержала бы. Она вообще, если по-честному, не должна была выдержать и часа.

Но нам надо было двадцать один гектар.

Я запустил гидравлику на минимальном давлении и посмотрел.

Сочилось. Каплями.

— Пойдёт.

— Петь, оно ж брызнет.

— Не брызнет, если давление не поднимать. Будем поднимать сошники медленно.

Мишка посмотрел на меня.

— А если брызнет?

— Тогда встанем.

Мы досеяли в шесть утра двадцать шестого.

То есть на день позже срока — но Лапин потом сказал, что двадцать шестое ещё считается, потому что двадцать пятое было субботой, и в район отчитывались по неделе.

Я не очень понял эту арифметику. Но спорить не стал.

Последний гон мы шли уже на рассвете.

Небо было розовое, над логом стоял туман, и мы шли по краю поля, а за нами оставалась ровная строчка.

Я вёл, Мишка стоял на подножке.

Он не должен был там стоять — он должен был спать, — но он стоял, вцепившись в поручень, и смотрел вперёд, и лицо у него было такое, какого я у него до этого не видел.

Мы дошли до края.

Я остановил трактор, выключил всё и вылез.

Мишка слез следом.

Мы стояли на краю поля в шесть утра, оба чёрные, оба на ногах вторые сутки, и смотрели на засеянное.

— Всё?

— Всё.

Он сел прямо на землю.

Потом лёг.

Потом сказал в небо:

— Слышь, Петруха.

— Что?

— Я в жизни так не работал.

— И как?

Мишка подумал.

— Спать хочу, — сказал он.

И заснул. Прямо там, на краю поля, на голой земле, и я его будил минут пять и не разбудил, и в итоге дотащил до кабины и там уложил.

В село мы вернулись к девяти.

Я поставил трактор, и меня качало.

Двадцать два года — это, конечно, хорошо, но тридцать один час есть тридцать один час, и тело у меня было чужое, ватное, и в глазах стояла муть.

Я умылся у бочки.

И увидел Семёныча.

Он стоял у ворот мастерской и смотрел на мой трактор.

Не на меня.

Я подошёл.

— Здравствуйте, Иван Семёныч.

Он не ответил.

ДТ стоял грязный, в мазуте и в пыли, стекло треснуло на третий день и было заклеено лентой, а на шланге у меня была намотана проволока в шесть витков.

Семёныч обошёл его кругом. Присел у ходовой, потрогал каретку. Ту самую.

Заглянул под днище и там задержался. Долго. Я уж думал, он что-то нашёл.

Поднялся, отряхнул руки о штаны.

— Двести восемнадцать?

— Двести восемнадцать. Плюс шестьдесят два за бригаду.

— Двести восемьдесят.

— Ну да.

Семёныч помолчал.

— Это лучший результат на бригаде за девять лет.

— За девять?

— За девять. — Он смотрел мимо меня. — В семьдесят третьем Гриша Мещеряков, отец Ивана, сделал двести шестьдесят. На старом ДТ, ещё на пятьдесят четвёртом.