— Товарищ майор, — сказал Рябов. — А мне это чем грозит?

— Вам? Ничем.

— У меня его четыре слова в подшивке лежали. С осени.

— Эти четыре слова шли по нескольким частям, — сказал Ратников. — Мне нужен тот, кто поставил их вместо оговорки, а не те, кто по ним летал. Читателей в эту проверку я не включаю.

— А если бы я по ним кого-нибудь угробил?

— Тогда ваши действия разбирали бы отдельно, — сказал Ратников. — С происхождением строки это не смешивайте.

Он взял два листа — только те, что были нужны ему, — и не тронул остальное.

Разбор кончился в двенадцатом часу.

Рябов вышел первым и в дверях сказал, не оборачиваясь:

— Мне обратно к трём. Довезёте до развилки?

— Довезу.

— Ну и ладно.

Больше он в тот день со мной не разговаривал, и в машине мы молчали, и на развилке он вылез, хлопнул дверцей и пошёл, не попрощавшись, — как уходят от человека, с которым ещё не кончили.

Я вернулся в штаб к вечеру.

У крыльца грузили машину: ящики шли с земли на борт по цепочке, и в цепочке не хватало одного человека.

Я встал в разрыв и взялся за ящик с той стороны, где было некому.

Апрель я проездил без окончательной подписи.

Это оказалось не так страшно, как я думал в марте, и хуже, чем я думал в апреле. Не страшно — потому что смотреть и спрашивать мне никто не мешал. Хуже — потому что всё, что я привозил, ложилось под чужую руку, и чужая рука иногда читала, а иногда только читала первую страницу.

Один раз в апреле материал ушёл дальше с моей собственной опиской на второй странице. Она ничего не доказывала: подписавший мог прочитать и оставить как есть. Хуже было другое — я уже не мог узнать, что именно он прочёл и под чем поставил имя.

Первого мая меня вызвали в управление к восьми.

В коридоре кто-то сказал «с праздником», и его тут же поправили — не грубо, а как поправляют человека, который перепутал дверь.

Старший инспектор ждал в комнате, где я до сих пор не бывал. Комната была большая, с двумя окнами, и посередине стоял стол, а на столе лежала карта, накрытая двумя листами бумаги так, что открытой оставалась только часть.

Он не стал снимать листы.

Листы лежали неровно, и в щель между ними был виден кусок: изгиб реки и половина надписи. Я подвинул стул так, чтобы щель ушла за край. Старший инспектор это заметил и ничего не сказал, но дальше разговаривал со мной иначе, чем начал.

— Садитесь. Смотреть будете отсюда.

Я сел.

— Сегодня составляется план. Не мой и не ваш. К нему готовятся, и готовятся быстро.

— Понял.

— Не поняли. Слушайте дальше и не додумывайте.

Он показал карандашом, не касаясь бумаги, — три места, одно за другим.

— Львов. Стрый. Станислав. Это аэродромы. Это всё, что вам будет названо, и больше вам названо не будет.

— Хорошо.

— Не хорошо, а понятно. Вы не будете знать состава. Вы не будете знать времени. Вы не будете знать, кто откуда идёт и сколько их. Если вы это где-нибудь услышите — вы это забудете, а если не сможете забыть, то не станете повторять.

— Ясно.

— Теперь ваша работа.

Он взял чистый лист и написал на нём три слова, одно под другим, и повернул ко мне.

Видимость. Связь. Смена ведущего.

— Общая схема удара строится на том, что группа приходит куда надо, видит что надо и слышит того, кого надо. Меня не интересует, правильна ли схема. Меня интересует, на чём она держится и что с ней делается, когда одно из трёх пропадает.

— Это можно проверить только на ком-то конкретном.

— Возьмёте одну группу. Проверяемую, ту, что у вас в работе. По её первичным материалам, за март и апрель.

— Её в плане нет?

— Вам это знать не нужно, и я вам этого не скажу, — сказал он. — Вам она нужна не как участник, а как пример. Если вы начнёте думать, участвует она или нет, вы начнёте считать под ответ.

Я подумал и согласился, что он прав, и мне это не понравилось.

— Цели я не трогаю, — сказал я.

— Не трогаете.

— Маршрут, силы, время — тоже не мои.

— Не ваши. Если вас про них спросят — вы не отвечаете, даже если знаете. Особенно если знаете.

— А если я пойму сам, из своих же цифр?

— Понимайте. Понимать запретить нельзя, это никому не удавалось. Говорить — запрещено.

— А по моим вопросам кто-нибудь поймёт?

— Вот это дельно, — сказал старший инспектор. — Поэтому вопросы вы будете задавать письменно и через меня.

— Это долго.

— Долго, — согласился он и не стал ничего менять.

— А если выйдет, что схема на чём-то не держится?

— Напишете, на чём именно не держится, и чем это измерено.

— И это куда-нибудь пойдёт?

— Не начинайте, — сказал он. — Вы уже задавали этот вопрос в январе и получили честный ответ. Второй раз честного не будет, будет раздражение.

— А что я даю на выходе?

— Условия. С числами. У чисел — знаменатель и источник. Всё.

— И это кому-то нужно?

— Это нужно мне, — сказал старший инспектор. — Дальше меня оно пойдёт или не пойдёт, решаю не я.

Он накрыл открытый кусок карты третьим листом.

— Идите работайте. Материалы вам вынесут.

Материалы вынесли в двух ящиках.

Я думал, что это будет папка. Это оказалось два ящика: журналы, рабочие тетради, черновики докладов, бланки с обратной стороной, исписанной чем попало, и отдельно — стопка сводок, перевязанная так туго, что бечёвка врезалась в бумагу.

Ящики были обыкновенные, снарядные, с выжженными буквами на боку, и один из них не закрывался, потому что крышку когда-то оторвали и приколотили обратно наискось.

Я устроился в углу, у окна, и начал с журналов.

Работа была скучная и медленная. Я не искал ничего интересного: я искал одно и то же в разных местах и складывал в столбик.

Сколько было вылетов у этой группы за март и апрель — из журнала.

Сколько из них — с исправными приёмниками у всех, кто шёл. Это оказалось не в журнале, а в тетради техника, и техник вёл её не каждый день. За шесть дней записей не было вовсе; по журналу на эти дни пришлись четыре вылета. Их я вынес за пределы расчёта и написал сбоку: по связи проверены четырнадцать вылетов из восемнадцати, в девяти из четырнадцати исправные приёмники отмечены у всех, по четырём данных нет.

Сколько раз в этих вылетах менялся ведущий не по плану — это не было записано нигде.

Это пришлось собирать из докладов, и собиралось оно плохо: в одних писали, в других не писали, в третьих писали так, что понять было нельзя.

Три случая я взял: про них написали двое разных людей и написали одинаково. Ещё несколько мест были похожи на смену ведущего, но написаны так, что могли означать что угодно. Эти я не взял и выписал отдельно — не как случаи, а как места, где ничего не разобрать. Три подтверждённых случая были числом; доли из них не получалось, потому что общего учёта незапланированных смен не было.

По видимости знаменатель дал журнал: двенадцать законченных вылетов, для которых в первичных бумагах прямо стояла видимость в нужный момент. В числителе сначала оказалось восемь строк, где при такой записи общий порядок сохранился. Потом я увидел, что две строки описывают один вылет: совпадали время и состав. Убрал повтор. Осталось семь из двенадцати; источниками были журнал и первичные доклады, каждому принятому вылету — одна строка.

Там, где я не мог понять, я не ставил ничего.

В одном журнале не хватало листа. Он был вырван не аккуратно, а как рвут, когда торопятся: с корешком, с кусками соседней страницы. Я записал, что листа нет, и не стал гадать, что на нём стояло.

В другом месте я нашёл двенадцать докладов подряд, в которых в замечаниях стояло одно и то же слово. Почерк был один, чернила одни; выглядело так, будто замечания вписали за один присест.

Эти двенадцать я не включил ни в расчёт по видимости, ни в три подтверждённые смены: один почерк не был вторым источником.