Первым пунктом стояла колонка на четвёртой улице.

В конце марта Заречное перестаёт быть проезжим.

Это происходит каждый год и каждый год одинаково: снег ещё лежит, но уже мокрый, днём тает, ночью подмерзает, и дорога до трассы — восемь километров грунтовки — превращается в такое, чего человек, не живший в деревне, вообразить не может.

Это не грязь.

Грязь — это когда сыро. А тут земля оттаивает сверху на двадцать сантиметров, а глубже остаётся мёрзлая, и вода не уходит никуда, и получается двадцать сантиметров жижи на бетонном основании.

По ней не идёт ничего.

«Газон» садится на мосты. «Уазик» садится. Автобус в распутицу к нам не ходит вообще — с двадцатого марта по десятое апреля рейс отменяют, и это не решение и не безобразие, а погода.

Ходит трактор.

Возит он почту, фельдшера, срочных больных и тех, кому надо, и это единственная связь Заречного с миром на три недели в году.

В восемьдесят пятом распутица началась восемнадцатого.

Партийное собрание первички состоялось двадцать второго марта, в пятницу.

Коммунистов в колхозе «Заря» тридцать четыре человека и трое кандидатов.

Из тридцати четырёх на собрание пришли двадцать девять, и это была очень хорошая явка, потому что вопрос был живой: принимали двоих.

Меня и Пыжова.

Пыжов, Геннадий Викторович, двадцати восьми лет, секретарь комсомольской организации, кандидат с апреля восемьдесят четвёртого, — шёл вторым в повестке, и с ним всё было ясно заранее.

Со мной, как выяснилось, тоже.

Собрание вёл Ситников.

Заявление я написал за неделю: «Прошу принять меня в члены КПСС. Программу и Устав признаю, выполнять обязуюсь».

Три строки, как положено.

Дальше — характеристика от парторганизации, две рекомендации и сведения о выполнении партийных поручений за кандидатский год.

Поручений у меня было три.

Политинформация раз в две недели — проведено двадцать четыре из двадцати четырёх, и в отчёте это выглядело безупречно, и никто не спросил, слушал ли меня хоть кто-нибудь.

Агитация на выборах — шестьдесят два двора, обход дважды, тридцать один наказ.

Индивидуальное шефство — четыре беседы.

Всё это Ситников зачитал за три минуты, и зал слушал вполуха, потому что зал знал меня и без бумажки.

Потом были вопросы.

Вопросов было три, и первые два оказались формальные.

Первый — про Устав: обязанности члена партии. Я их выучил в январе и перечислил, и меня остановили на четвёртом пункте, потому что и так ясно.

Второй — про международное положение.

Спросил Гаврилыч, спросил из вредности и с явным удовольствием, и спросил он не про международное положение вообще, а конкретно: что решил апрельский… то есть мартовский Пленум.

Тут я ответил.

Ответил я, что одиннадцатого марта состоялся внеочередной Пленум ЦК, что Генеральным секретарём избран Горбачёв Михаил Сергеевич, и что он на Пленуме говорил про необходимость ускорения социально-экономического развития.

Про ускорение я, между прочим, ляпнул зря.

Ляпнул я это по инерции — я знал, что это слово прозвучит в апреле, и оно у меня уже сидело в голове, — а в марте восемьдесят пятого его в селе никто ещё не слышал.

Гаврилыч переспросил.

— Ускорения чего?

— Социально-экономического развития.

— Это откуда?

— Из выступления.

Гаврилыч подумал и записал.

Я потом полгода не мог понять, вспомнил я это из будущего или прочитал в газете за двенадцатое, — и не выяснил, потому что газету к тому времени пустили на растопку.

Третий вопрос задал Митрич.

Митрич поднялся с третьего ряда, опираясь на палку, и спросил:

— Лыткин. Ты чего в партию идёшь?

В зале стало тихо.

Вопрос этот на приёме задают всегда, он входит в обязательный набор, и на него полагается отвечать заученно: чтобы быть в первых рядах, чтобы активнее участвовать, чтобы нести ответственность.

Я это заготовил.

Я это заготовил ещё в марте восемьдесят четвёртого, к кандидатскому бюро, и тогда произнёс, и прошло гладко.

А тут не стал.

— Иван Дмитриевич. Мне объяснили, что бригадиру надо.

Тишина продержалась секунды две.

Потом Митрич хмыкнул.

— Ну хоть не врёшь. — И сел.

Больше вопросов не было.

Проголосовали единогласно, двадцать девять из двадцати девяти.

И вот тут вышло то, чего я не ожидал.

После голосования, когда уже перешли к Пыжову, ко мне сзади наклонился Семёныч — он сидел за мной — и выговорил одну фразу мне в затылок.

— Ты Митричу правду выложил?

— Правду.

— Ну и молодец.

И всё.

Иван Семёнович Дегтярёв, шестьдесят девять лет, беспартийный, никогда в жизни не вступавший ни в какую партию, наклонился и одобрил меня за то, что я не соврал на приёме в КПСС.

Я эту фразу помню до сих пор.

Двадцать восьмого было бюро райкома.

Ехал я туда двадцать седьмого вечером, потому что бюро в девять утра, а автобусы не ходят.

Ехал я на тракторе.

Точнее, до трассы на тракторе — восемь километров, час двадцать, — а от трассы попуткой до райцентра.

Вёз меня Мишка.

Вёз он меня в кабине «беларуся» с прицепом, в котором лежали две фляги молока и почта, и по дороге мы разговаривали, и разговор был такой.

— Петь.

— Ну.

— А тебе это зачем?

— Что зачем?

— Партия.

Я подумал.

— Бригадиру надо.

— Дак ты и так бригадир.

— Пока бригадир.

Мишка помолчал, объезжая колею.

— Не, я не осуждаю. Я просто спрашиваю.

— Я знаю.

— Мне-то не надо, — продолжал Мишка. — Мне трактор дали, я на нём езжу. Мне партия зачем?

Он переключился.

— Хотя вот Митричу восемьдесят пять, и он с сорок четвёртого, — добавил он через минуту. — И он в это верит.

— Верит.

— Ну вот. — Мишка сплюнул в форточку. — А я не верю и не не верю. Мне без разницы.

И это, между прочим, было самое честное описание отношения к партии, какое я слышал в двух жизнях.

Не «против». Не «за».

Без разницы.

Ночевал я в райцентре у Риты.

Пришёл я к ней без предупреждения в десятом часу, грязный до колена, и она открыла и посторонилась:

— Заходи. Только сапоги в сенях.

Утром она меня накормила и погладила рубашку.

Про то, зачем я приехал, я ей выложил, и она отнеслась к этому ровно так, как относилась ко всему.

— Ну и правильно.

— Почему правильно?

— Потому что тебе двадцать четыре и ты бригадир. У нас на заводе без билета дальше мастера не идут.

— А ты в партии?

— Я лаборантка, — ответила она. — Мне некуда идти.

И налила чаю.

Бюро райкома было в девять.

Райком — двухэтажное здание на площади, с гербом, и на втором этаже кабинет первого секретаря, и в этом кабинете за длинным столом сидят одиннадцать человек.

Ждали в приёмной.

Ждали одиннадцать человек: я, Пыжов и ещё девять из разных хозяйств. Приём в члены на бюро идёт пачкой, одним вопросом повестки, и на каждого отводится минут по десять.

Пыжов волновался.

Он волновался всерьёз, ходил по приёмной и трижды спросил у меня, какие будут вопросы, и я трижды ответил, что не знаю.

Меня вызвали шестым.

Всё заняло одиннадцать минут.

Я вошёл, встал у торца стола. Инструктор орготдела — не Крайнов, а женщина лет сорока — зачитала учётную карточку: Лыткин Пётр Сергеевич, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, русский, образование среднее, механизатор, с ноября восемьдесят третьего бригадир комплексной бригады колхоза «Заря», кандидат в члены КПСС с двадцать восьмого марта восемьдесят четвёртого года.

Потом рекомендации.

Три рекомендации: Ситников, Дегтярёв — нет, Дегтярёв беспартийный; Ситников, Лапин и Кравцов Дмитрий Митрофанович, то есть Митрич.

Зачитали выдержки.

Вопросов задали четыре.

Первый: обязанности члена КПСС по Уставу. Ответил.