Нас было семеро.

— Поехали.

И мы поехали через всё село, вечером, на тракторной телеге, в разгар уборочной, с гармонью.

По дороге меня ввели в курс дела.

Вводили хором.

— Значит, слушай. Главное — не бить.

— Категорически.

— Мы его ни разу не били. Ни разу!

— Один раз я его толкнул, — признался Твердохлеб.

— Толкнул — это не бил.

— Бутылку отобрать сразу, — наставлял Мещеряков. — Пока он с бутылкой, он не слушает.

— И не спорить с ним. Он спорить любит.

— Он речь скажет. Обязательно.

— Речь надо дослушать, — строго сказал Митрич.

— Зачем?

— Положено. Он готовился.

Твердохлеб растянул гармонь.

Играл он всё так же посредственно и всё так же громко, и бабы из палисадников смотрели нам вслед, и одна крикнула что-то, и Мишка ей ответил, и что он ответил, я не расслышал из-за гармони.

Мы ехали со скоростью двенадцать километров в час.

Я сидел на соломе, свесив ноги с телеги, и хохотал так, что заболел живот.

Зина жила в двухквартирном доме за конторой, в правой половине, и Валерка стоял под её окнами ровно там, где, по всей видимости, стоял всегда.

Он стоял метрах в шести от крыльца, на дорожке.

Мужик лет тридцати пяти, худой, в чистой рубашке — он к этому делу тоже готовился, — с бутылкой в опущенной руке. Пьяный, но не в дым: ровно настолько, чтобы говорить.

Он и говорил.

Он говорил, когда мы подъезжали, и не остановился, когда мы слезли с телеги.

— … и я тебе, между прочим, дом покрасил! В семьдесят седьмом! Ты помнишь, что я тебе дом покрасил⁈ Ты этого не помнишь! Ты вообще ничего не помнишь!

В окне горел свет.

Зина стояла в окне.

Она стояла с папкой в руках — с раскрытой папкой, прижав её к груди, — и лицо у неё было усталое и деловое, лицо человека, у которого горит квартальный отчёт и которому вот этого сейчас вообще не надо.

Она нас увидела и кивнула.

Один раз, коротко.

Митрич кивнул в ответ.

Дальше пошёл ритуал, и я в нём не участвовал, а смотрел.

Первым выступил Твердохлеб. Он подошёл, взял у Валерки бутылку — просто взял из руки, без борьбы, — и отдал Гнидину. Гнидин унёс её в телегу.

Валерка посмотрел на пустую руку.

— Опять?

— Опять, Валера.

— Вы, — сказал Валерка с чувством, — вы вообще кто такие? Вы мне кто?

— Мы тебя домой отвезём.

— Я не поеду.

— Поедешь.

— Я речь не сказал!

— Так говори, — разрешил Митрич.

И Валерка сказал речь.

Он говорил минут восемь. Он стоял на дорожке, светила лампочка над крыльцом, вокруг стояли семеро мужиков в рабочем и слушали, и в окне стояла Зина с папкой, и Валерка говорил.

Речь была плохая.

Она была плохая и длинная, с повторами, и он в ней сбивался и начинал сначала, и половина в ней была враньё, а половина — жалоба на то, что жизнь пошла не так, и виновата в этом одна конкретная женщина.

А потом он сказал:

— Я к тебе, между прочим, каждый раз трезвый выезжаю.

Все замолчали.

Мишка отвернулся и стал смотреть на телегу.

— Всё? — спросил Митрич.

Валерка помолчал.

— Всё.

— Тогда поехали.

До трассы было шесть километров, а последний автобус на Сосновку уходил в двадцать двадцать, и мы, разумеется, не успевали.

Успевать никто и не собирался.

Мы доехали до трассы за полчаса, встали у остановки — бетонная коробка с надписью, три скамейки, — и стали ждать попутку.

Ждали час двадцать.

Это был лучший час двадцать за всё лето.

Валерке вернули бутылку, из которой ему разрешили выпить два раза и после каждого отбирали обратно. Твердохлеб играл. Пели «Ой, мороз» — куда без него, — потом «Виновата ли я», и на этом месте Валерка стал подпевать, и получилось так, что все замолчали и дали ему допеть одному, и он допел, и голос у него оказался неожиданно хороший.

Потом Митрич читал нотацию.

Он читал её сидя, глядя в дорогу, не повышая голоса, и это было лучшее, что я слышал за месяц.

— Ты, Валера, вот что пойми. Ты не к ней ездишь. Ты бы к ней ездил — ты бы днём приехал, трезвый, и в дверь постучал. А ты ездишь на себя посмотреть.

— Чего?

— Того. Тебе приятно, что ты вот такой стоишь под окном, несчастный. Ты домой приедешь и три месяца будешь себя за это уважать.

Валерка открыл рот и закрыл.

— И ещё. — Митрич поглядел на дорогу. — У нас уборка.

— Ну и что?

— А то, что нас тут семеро сидит. Семеро мужиков, Валера. Мы завтра в пять встаём. — Митрич посмотрел на него. — Ты подумай, чего ты стоишь, если ради тебя семь человек в уборку с работы уходят.

Валерка подумал.

— Так это ж хорошо, — сказал он неуверенно.

Митрич махнул рукой.

Попутка пришла в десять с минутами — молоковоз, шедший в сторону Сосновки. Валерку посадили в кабину, бутылку конфисковали окончательно, и он, уже из кабины, высунулся и сказал:

— Я в ноябре приеду.

— Приезжай в ноябре, — согласился Митрич. — В ноябре свободнее.

Молоковоз ушёл.

Мы постояли, посмотрели ему вслед и полезли в телегу.

Обратно ехали медленно.

Ночь была тёплая, звёзд полно, и по обеим сторонам стояла несжатая пшеница, и от неё шёл сухой пыльный запах, от которого у меня к тому августу уже дёргался глаз.

Твердохлеб играл тихо.

Мишка спал, свесив руку.

Семёныч сидел с краю, держась за борт, и за весь вечер, от мастерской до дома, не сказал ни одного слова — ни единого, — и я так и не понял, зачем он поехал.

Гнидин остановил трактор у мастерской в половине двенадцатого.

Мы слезли, разобрали фуфайки и разошлись, и завтра надо было вставать в пять, и никто об этом не сказал ни слова.

Бутылку, кстати, вылили.

Вылили под забором, из принципа, и Мишка при этом страдал так, что на него было больно смотреть.

Зину я увидел через день, в конторе.

Она стояла у своего стола с той же папкой и что-то в ней отчёркивала.

— Зинаида Петровна, я по таре. Мне бы копию распоряжения, Тимофеев требует.

— Возьмите, вон лежит.

Я взял.

Она не подняла головы.

— Лыткин.

— Да?

— Крестовину вы починили?

Я не сразу понял, о чём она.

— Починил. Утром.

— Хорошо. — Она перевернула страницу.

Больше про тот вечер она не сказала ни слова — ни тогда, ни потом.

А четырнадцатого августа с запада пошла первая муть.

Четырнадцатого августа небо на западе изменилось.

Оно не потемнело и не затянулось — просто вдоль всего горизонта легла полоса белесой мути, низкая и ровная, и солнце к вечеру село в неё раньше времени, без красноты.

Я на это внимания не обратил.

Обратил Семёныч.

Он вышел из мастерской, посмотрел, постоял и сходил за Лапиным, а Лапин приехал на ток в девять вечера, когда его никто не ждал, и полчаса разговаривал по телефону с районом.

— Что там? — спросил я, когда он вышел.

— В Славгороде третий день льёт.

— И к нам?

— К нам через сутки. Или через двое. — Лапин закурил. — Или не придёт вовсе. Я тебе не бог.

Он посмотрел на ток, на бугор, на очередь машин.

— У нас в валках сколько?

— Гектаров четыреста.

— Четыреста, — повторил Лапин. — Вот их и надо поднять.

Валок под дождём пропадает быстро.

Скошенная в валок пшеница лежит на стерне и сохнет, и, пока сухо, ей ничего не делается. А пройди двое суток дождя — и она начинает преть снизу, а потом зерно в колосе трогается в рост, и тогда это уже не хлеб, а фураж, и цена ему другая, и всё лето можно считать выброшенным.

Четыреста гектаров валков — это, по нашей урожайности, тонн шестьсот.

Мы их поднимали трое суток.

Пятнадцатого работали до половины второго ночи.

Ночная уборка — вещь для непривычного человека совершенно ошеломительная, и я, хоть и провёл в этих полях всю первую жизнь, стоял и смотрел, как в кино.