Со следующего дня началась третья неделя нашего пребывания в военно-полевом лагере. И вновь занятия, копание окопов, изучение армейских премудростей и, конечно же, стрельбы. На этот раз нам дали пострелять из пулемёта, а на следующий день провели учебный бой друг против друга, но оружия не выдавали, во избежание несчастных случаев.

Кроме того, наше начальство понимало, что мы студенты инженерных факультетов, и почти каждый из нас обладал каким-то даром, а это, по сути, золотой генофонд нации, и разбрасываться им никто не позволит, да ещё таким максимально глупым образом.

Нам о том не говорили, но видимо, сверху пришёл приказ, и количество офицеров, контролирующих и проводящих с нами занятия, резко увеличилось, как и охраны, несущей службу по периметру лагеря. Оружие им выдавали боевое, да и при ближайшем рассмотрении формы солдат, оказалось, что нас охраняли не абы кто, а гвардейцы. Правда, мы не сразу это поняли, а когда поняли, удивились. Мало ли, почему так сделали, главное, что не мы сами себя охраняли, а то, чувствую, мне пришлось бы каждый день кого-то, да спасать.

Начальник отдела контроля учебных заведений по линии отдельного корпуса жандармов Склавской империи полковник Живоглотов положил трубку телефона. Он только что вызвал к себе ротмистра Радочкина, и сейчас пролистывал дело Фёдора Дегтярёва, поневоле дивясь, сколько за год с тем произошло резонансных приключений, определённо, что-то с этим юношей не так.

Нет, вины в этом его, конечно же, нет, просто обстоятельства складываются таким образом, что он оказывается в гуще приключений.

— Что-то там в нашей лаборатории с ним начудили и внесли в его дар непомерные флуктуации, — невольно выразил полковник своё мнение вслух. В это время послышался аккуратный стук в дверь.

— Войдите!

— Господин полковник⁈

— Входите, ротмистр, рад вас видеть.

Радочкин вошёл с каменным выражением лица, по которому невозможно было понять, доволен ли он тем, что его вызвало начальство по неизвестному поводу, или тем, что начальник рад его видеть. Это уже профессиональное.

— Вызывали, Геннадий Петрович?

— Вызывал.

— А по какому поводу, позвольте узнать?

— По поводу твоего подопечного, Фёдора Дегтярёва.

— Он что-то опять натворил?

Уж насколько полковник Живоглотов привык к неожиданностям, а тут не выдержал и усмехнулся.

— В точку, ротмистр! Именно, что натворил, но не в минус, а как обычно, в плюс. Удивительный, всё же, этот юноша, жаль, что ты так и не довёл до конца его вербовку.

— Нет смысла. Агент не должен нести за собою постоянный шлейф приключений, он должен работать тихо и незаметно, как его бывший товарищ по комнате в общежитии. Вот тот настоящий агент, а здесь мы имеем дело с исключительно удачливым в плане приключений юношей. Но нашей службе не нужны его приключения, нам важны его достижения на благо империи, и в этом смысле мы сделали всё, что могли. Хороший бы из него получился жандарм, но не тот характер.

— Да, характер у него весьма оригинальный. Вот переслали по нему бумагу из военного министерства. Начальник военно-полевого лагеря полковник Илларионов ходатайствует о его награждении медалью «За спасение», а лучше боевой медалью.

— Вот как⁈ А за что, интересно?

— Да, у меня самого возник тот же вопрос, когда я открывал портрет, и вот ответ: «За спасение руководителя учебных стрельб майора Поликарпова». Суть дела: один из студентов ошибочно направил ствол винтовки в сторону майора и выстрелил в него, а оказавшийся поблизости Дегтярёв создал воздушный щит с помощью своего дара и ослабил действие пули, в результате чего она не смогла пробить грудь офицера. За это полковник и просит его поощрить. Во-первых, Дегтярёв не растерялся, во-вторых, вовремя среагировал, а это случается нечасто. Бумага уже легла на стол военному министру, и он, скорее всего, её подпишет, так что, ещё один камешек драгоценный в копилку этого юноши.

— А не было ли злого умысла у этого студента?

— Возможно, сейчас с ним разбирается отдел местных жандармов, пока с их стороны никаких сведений о злом умысле не поступало.

— Понятно. Что прикажете делать с данной информацией, и какие меры принимать в отношении Дегтярёва?

— Никаких мер в отношении его принимать не нужно, просто вам для сведения, а также вложите данный листок в его личное дело. Юноша весьма перспективный, нужно отслеживать все его деяния. Вы, помнится, докладывали, что он пытался переделать купленный пистолет?

— Да.

— И каков результат?

— Насколько я понял, результат неудачный.

— Смотрите, чтобы он не застрелил сам себя в процессе работы, а то, знаете, оружие, оно такое, может и ствол разорвать ненароком.

— Знаю, но тут я бессилен.

— Надо отправить его в техническую лабораторию, чтобы там он узнал основные моменты при работе над проектированием оружия, а не делал абы как, а то Кулибин, понимаешь, новый выискался. Студент-недоучка.

— Учтём-с.

— Учти. Ладно, внимательнее относись к работе, чувствую, неприятные события не за горами. Император ведёт напряжённый торг с тевтонцами, поэтому и войны пока нет, но с другой стороны их тоже обрабатывают, а воевать с объединённой Европой — ещё то событие, поэтому за каждого человека нужно биться, а то, не ровен час, и в строй поставить никого из достойных не найдётся. А в студенческой среде сейчас превалируют пацифистские настроения, их активно продвигает некая группа товарищей. Разбирайся в первую голову с этим, а остальное приложится.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

— Ступай, работы невпроворот.

— Есть!

В это же самое время Женевьева находилась в своём родовом имении, расположенном на берегу Оки в Нижегородской губернии. На следующей неделе маман собиралась уехать с ней в Крым, в Ялту, а пока она отдыхала от напряжённой сессии.

Отдыхать — не работать, и ей здесь нравилось, однако же, во всём есть ложка дёгтя. И этой ложкой дёгтя оказались её мысли о Дегтярёве. Всё бы ничего и, как говорится, Бог с ним, с этим Дегтярёвым, но почему-то этот гадкий юноша постоянно напоминал о себе, как только она вспоминала об академии. Вот о чём бы ни вспомнила, мысли после некоторого времени обращались к нему. От этого становилось больно и даже неприятно, но что тут поделать, она не властна ни над ним, ни над своей судьбой.

Но как он мог познакомиться с какой-то мещанкой, когда рядом есть она? Мог же подойти к ней и поговорить, добиваться её, преследовать, всячески показывать свои чувства. Ан нет, тут же, как понял, что ничего ему не светит, нашёл себе другую, говорит ей любезности, а то и целует. От последних мыслей Женевьеву всю передёрнуло, и она в ярости вскочила, напугав дремлющую возле неё белую ангорскую кошку.

Кошка вздрогнула, распушила свой хвост от испуга и сиганула прямо со стула, где изволила почивать в полудрёме, на пол. Приземлившись, кошка оглянулась и, не увидев рядом никакой опасности, с укоризной глянула на хозяйку. А та фыркнула от смеха, на минуту отвлёкшись от своих мыслей, и вновь опустилась в кресло, задумчиво глядя с террасы на прекрасно ухоженный сад.

Несколько раз Женевьева порывалась посоветоваться с матерью, но поразмыслив, сама находила все ответы на так и не заданные матери вопросы. Тогда зачем спрашивать, всё равно ведь легче не станет, и мать не поможет. А у отца спрашивать — ещё хуже. Отец, в лучшем случае, скажет, что это дурь девичья, а в худшем — примет меры для её изоляции.

К сожалению, у неё нет близких подруг, а рассказывать той же Марфе — себя не уважать, она потом эти сведения втридорога продаст. Бояться, конечно, станет, но всё равно продаст. Знала она, рассказывала о том Дарья. Купеческое слово крепкое, а женское купеческое, наоборот. А какие взятки с женщины? Сама виновата…

А пока Дегтярёв находится в военно-полевом лагере вместе со своим другом Биттенбиндером, и при отъезде его никто не провожал. Откуда она это знает? Дело в том, что её сердце не выдержало, терзаемое ревностью, и через сыскное агентство она наняла человека, который проследил за отъездом Дегтярёва и доложил обо всём ей письмом. Стоило это недорого, всего двадцать пять злотых, включая почтовые расходы, времени заняло немного, и поэтому отчёт пришёл очень быстро.