Вернулись все. Земле отвечал ведущий, как прежде. Этот вылет ничего в записи Мельника не проверял.

Мельник записал и это: задача выполнена по прежнему порядку, наблюдение не проверялось. Я прочитал и не стал сокращать.

Ларингофон, который он в то утро проверял, так и остался у него в кармане.

Хозяин хватился его только к ночи.

Тринадцатого началось наступление, и по площадкам это стало заметно раньше, чем по разговорам: с утра работали в три захода вместо двух, и к обеду на дорогах стояли машины, которых вчера там не было.

Четырнадцатого мне дали задание проверить применение условия в одном из полков.

Полк был указан в рабочем материале, и я прочитал название дважды.

— Что-то не так? — спросил старший инспектор.

— Я в нём служил.

— Знаю.

— И всё-таки посылаете.

— Посылаю по материалу, — сказал он. — Материал сложился так, что подходит их площадка и их задачи. Если считаете, что не можете, — скажите сейчас.

Я подумал.

— Могу.

— Тогда одно условие. Вы туда едете не в гости.

— Я понял.

— Вы не поняли, — сказал он привычно. — Но там поймёте быстро.

Приехал я под вечер четырнадцатого и вылез у края площадки, потому что дальше машину не пустили.

Часовой посмотрел моё предписание, сверил лицо с бумагой и сказал ждать.

Я ждал минут двадцать.

Часовой за это время дважды спросил, не жарко ли мне стоять на солнце. Во второй раз для меня это прозвучало так: он не знает, куда меня девать, и ждёт, что я уйду куда-нибудь сам.

Мимо провезли бочки. Потом провели человека с забинтованной кистью — он шёл сам, ногами, и всю дорогу ругался на того, кто его вёл.

За эти двадцать минут ушла пара, вернулись трое, и один из троих сел так, что даже с края было слышно: он сел плохо, но сел сам, и к нему побежали, и через минуту стало ясно, что бежали зря.

Люди работали. Ни одного знакомого лица на краю не было, и это было правильно: половина работающих в тот час были на земле, а земля за два с половиной года меняется вся.

С края было видно немного и слышно много. Заправляли из бочек, качая руками, и качавший считал вслух, сбиваясь. Кто-то тащил чехол волоком и получил за это от старшины. Пахло разогретой травой, бензином и той пылью, которая к вечеру ложится, а к утру опять поднимается.

Всё это я уже видел на десяти площадках за полгода и мог бы описать с закрытыми глазами. Разница была одна: тут я когда-то знал, где что лежит.

Ко мне подошёл лейтенант, которого я не знал.

— Вы к командиру?

— К командиру.

— Он на КП. Пойдёмте.

Мы пошли, и он всю дорогу молчал, а на середине спросил:

— Товарищ капитан, вы из армии?

— Из управления армии.

— Проверять?

— Проверять.

— А что проверять? У нас вроде всё как у всех.

— Вот это и проверять, — сказал я.

Он помедлил, поправил ремень планшета, но переспрашивать не стал.

Я хотел спросить у него про двоих. Не спросил.

Спрашивать у незнакомого лейтенанта, жив ли человек, — значит заставить его при тебе отвечать за чужую смерть, если она была. Он бы ответил. Он бы даже, наверное, ответил спокойно, потому что за два с половиной года привык. И потом весь вечер сидел бы и вспоминал, о чём его спрашивал приезжий капитан.

Я решил, что спрошу у Гришина. Потом не спросил и у Гришина.

Командный пункт был вырыт грамотно и обжит.

Гришин стоял у стола и говорил в трубку. Он не изменился настолько, чтобы я это заметил, и изменился достаточно, чтобы я это почувствовал.

Он посмотрел на меня, кивнул и договорил в трубку до конца.

Потом положил её.

— Товарищ майор. Капитан Соколов, инспектор по технике пилотирования управления армии. Прибыл по заданию.

— Вижу, — сказал Гришин. — Предписание.

Я подал.

Он прочитал его целиком, включая то, что читают редко.

— Подпись чужая, — сказал он.

— Моей подписи там и не должно быть.

— Я не про это. — Он вернул бумагу. — Я про то, что вас прислали не сами по себе, а под кем-то. У вас на бумаге стоит не тот, кто вас посылает, а тот, кто за вас отвечает.

— Правильно поняли.

— Что случилось?

— Служебное разбирательство. По моим старым бумагам.

Он не спросил, по каким. Он посмотрел на меня секунды две, потом положил предписание рядом со своими бумагами.

— У вас тут как вообще?

— Работаем.

— Я не про это.

— А я про это, — сказал Гришин. — Другого «вообще» у меня для вас нет.

— Работайте. Что вам нужно?

— Посмотреть, как у вас идёт передача группы и что делают при потере ведущего.

— Смотрите.

— И второе. Есть общая строка. Её сейчас рассылают.

Я положил лист на стол.

Гришин читал его дольше, чем предписание.

— Это ваше?

— Это не моё. Это собрано из нескольких мест, в том числе из моего материала.

— А кто автор?

— У каждого куска свой. Внизу перечислено.

— Хорошо, что перечислено, — сказал Гришин. — Плохо, что наверху написано «рекомендуется».

— Я знаю.

— У вас это где-нибудь сработало? — спросил он.

— Один раз. На одной площадке, зимой.

— Один раз — это не работает.

— Один раз — это не доказано, — сказал я.

— Вот и я про то же.

Он отложил лист.

— Не приму.

— Я и не прошу принимать.

— А зачем привезли?

— Затем, что вам её всё равно пришлют. Я привёз раньше, чтобы вы успели её проверить у себя, а не получить готовой.

Гришин снова взял лист и перечитал первую строку.

— Проверять буду сам, — сказал он. — И проверять буду на своих людях и на своём поле. Пока не проверю — у меня в полку этого нет.

— Согласен.

— Мне ваше согласие не нужно, товарищ капитан. Я вам объясняю, а не спрашиваю.

— Я понял.

— Вот и хорошо.

— Как проверять будете? — спросил я.

— Как всегда. Дам одной эскадрилье, второй не дам. Через неделю посмотрю, что вышло, и спрошу у обеих.

— И у вас на это есть неделя?

— У меня на это нет недели, — сказал Гришин. — У меня есть война и есть задачи. Я это буду делать между. Поэтому и медленно.

Он сел и придвинул к себе свои бумаги.

— Вам ночевать где сегодня?

— Найду.

— Найдёте у Лунина, — сказал Гришин. — У него теплее.

— Сколько вам дней?

— Три.

— Хватит?

— Не хватит. Возьму, что дадут.

— Возьмёте, что успеете, — сказал Гришин. — Ерохина я вам дам с завтрашнего дня, но не с утра: с утра он работает. Лунина берите когда хотите, он всё равно не спит.

Он поднял голову.

— И ещё. Вы у меня в полку не служите. Вопросы задавайте мне или через меня. Людей я вам не запрещаю, но если кто-нибудь начнёт слушать вас вместо меня — я вас отсюда уберу в тот же день.

— Правильно.

— Я знаю, что правильно, — сказал Гришин. — Я это говорю не для вас. Я это говорю, чтобы потом не вспоминать, что не сказал.

Ерохин пришёл на стоянку после третьего вылета, пятнадцатого, в третьем часу.

Он подошёл не сразу: сначала отдал ведомому какое-то распоряжение, потом обошёл машину с той стороны, где стоял техник, и что-то сказал технику. Только после этого он повернулся ко мне.

— Здравия желаю.

— Здравствуй.

Мы постояли.

— Мне сказали, вы про потерю ведущего.

— Про неё.

— Тогда давайте у машины. Мне отсюда далеко ходить не надо.

Он сел на колесо, и я сел на ящик напротив.

Разговор сразу пошёл деловой. Я всё ещё ждал от него чего-то другого, хотя права на это не имел.

— Как у вас сейчас передают? — спросил я.

— Голосом. Заранее не называем.

— Почему?

— Потому что когда назовёшь заранее, назначенный начинает ждать. А ждать нельзя: он тогда полвылета смотрит на ведущего вместо того, чтобы смотреть по сторонам.

Я записал.

— Это вы проверяли?

— Это я видел, — сказал Ерохин. — Дважды. Второй раз он мне чуть не привёз чужого на хвосте.