Я сел.

Считать было нечего — я и так посчитал. Девять дней.

— Провожу.

— Автобус в шесть утра.

— Провожу.

Людка дозаплела косу и обернулась.

Она стояла в мокром платье, босая, с косой через плечо, и смотрела на меня очень внимательно, и я знал, что она хочет спросить то же самое, что уже спрашивала в поле, и знал, что не спросит.

— Не сиди тут, простынешь, — сказала она и вышла.

Я потом ещё сидел в темноте, слушал, как она идёт по доске через огород — она наступила мимо и тихо сказала «чёрт», — и как хлопнула калитка.

Бидон валялся посреди предбанника.

Я его поднял. Квас вытек весь.

В воскресенье я был в конторе без десяти девять.

Контора в выходной стоит пустая и оттого кажется больше. Пахло мастикой и пылью, в коридоре кто-то оставил ведро с тряпкой, и на двери бухгалтерии висел замок.

Лапин был у себя. Он сидел без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, и на столе у него лежала карта — большая, склеенная из четырёх листов, вся в карандаше.

— Пришёл. — Он не поднял головы. — Садись сюда, оттуда не увидишь.

Я обошёл стол.

Карта была нашего хозяйства: поля, обведённые контурами, с номерами и цифрами внутри. Поверх карандашом шли пометки — стрелки, штриховка, какие-то буквы.

— Это что за буквы?

— Предшественник. — Лапин постучал пальцем. — Вот тут в семьдесят девятом пар, восьмидесятый — пшеница, восемьдесят первый — пшеница, в этом опять пшеница.

— Три года подряд?

— Четыре будет.

Он откинулся.

— И что мне за это будет, спрашивается?

— Овсюг.

Лапин посмотрел на меня.

— Ну ты смотри, — проговорил он без всякого выражения. — Овсюг. Кто тебе сказал?

— Батя говорил.

Это была неправда наполовину. Батя действительно говорил, только я это услышал не от бати, а от агронома в соседнем хозяйстве в девяносто шестом, когда возил ему подшипники и остался пить чай.

— Овсюг, — согласился Лапин. — И корневые гнили. Только это через два года будет, а сводку сдавать в этом.

Он достал папиросы, посмотрел на меня и убрал обратно.

— Вот тебе вся моя работа, Лыткин. Я двадцать два года объясняю, что поле — это не станок. Станок можно гонять в три смены, а поле нельзя. И меня двадцать два года слушают и кивают.

— И?

— И сеют пшеницу по пшенице. — Он пожал плечами. — Потому что пар — это год без урожая. А год без урожая — это район, и это уже не ко мне.

Он развернул карту другой стороной, и я увидел на обороте таблицу, расчерченную от руки: номера полей, площади, расстояние от бригадного стана.

Вот это меня и заинтересовало.

— Виктор Андреич. А расстояние тут зачем?

— Норму считать. Расход на гектар.

— Топливо?

— И топливо.

Я посмотрел на таблицу внимательнее. Поле номер шесть — четыре километра. Поле номер одиннадцать — двенадцать.

— А норма одна?

— Норма по гектару. — Лапин потёр бровь. — Переезды в неё заложены усреднённо. Где-то так.

— То есть если я весь сев проработал на шестом, а списали мне по средней…

Лапин молчал.

— … то разница где?

— Хороший вопрос.

Лапин свернул карту и стал прижимать её на столе ладонью, разглаживая складку, которой там не было.

— Кто у нас нефтехозяйство?

— Кузьмин.

— Ага.

— Лыткин. — Лапин посмотрел на меня. — Ты в позапрошлый раз про сеялку спросил, а через неделю у нас главный инженер сидел красный. Я тебя очень прошу — ты сначала мне скажи, а потом уже.

— Так я вам и говорю.

— Ты мне говоришь, — согласился Лапин, — а у меня уже в животе неспокойно.

Мы просидели над картами до половины двенадцатого.

Он показывал мне севообороты, я задавал вопросы, он на половину не знал ответа и честно говорил «не помню» или «это в книге истории полей, надо смотреть». Книга истории полей нашлась в шкафу, и оказалось, что за семьдесят четвёртый год из неё вырваны два листа.

— Это как?

— А вот так.

— И никто?

— Лыткин. — Лапин закрыл шкаф. — Тому, кто их вырвал, сейчас лет шестьдесят пять, и он живёт в Краснодаре у дочери.

Я вышел из конторы в двенадцатом часу, и на улице был такой свет, что я зажмурился.

Вот чего я в той жизни не знал совсем — что на всё это была бумага. Что кто-то сидел и чертил от руки таблицу, где у каждого поля своё расстояние.

Через сколько-то лет этих полей не будет. Часть засеют, часть бросят, и на восьмом, помню, вырастет берёзовый колок метров в двести.

Я закурил и пошёл вниз, к мосту.

Витьку с Тонькой я увидел в четверг, третьего июня.

Я шёл из мастерской с двумя стремянками под мышкой — Гурову для прицепа, обещал ещё в мае, — и на подъёме от моста меня обогнала «Ява».

Она прошла близко, обдав пылью, и я отвернулся, и уже потом, сквозь пыль, разглядел.

Витька вёл. Сзади сидела Тонька.

Она сидела боком, как бабы садятся, держась за него одной рукой за ремень, а другой придерживая на голове платок, и платок всё равно сдуло на шею, и волосы у неё летели назад. И она смеялась.

Не потому, что смешно. Просто ехала и смеялась.

Мотоцикл ушёл на угор, свернул к клубу и пропал, и звук ещё держался в воздухе секунд десять.

Я стоял на дороге со стремянками.

В той жизни я к июлю уже ходил к Тоньке. В той жизни этот мотоцикл ездил мимо неё три года и ни разу не остановился.

Толкнул — и оно поехало. Куда поехало, я знать не мог, и предъявлять теперь было некому и нечего.

Я поудобнее перехватил стремянки и пошёл дальше в горку.

Пыль ещё не села. У поворота стояли гуси Кузнецовых, штук шесть, и смотрели на меня с ненавистью.

— Ну чего, — сказал я гусям.

Гуси промолчали.

У Гуровых во дворе горел горн, хотя было четыре часа дня и жара стояла такая, что рубаха на мне высохла белыми разводами. Степан Егорыч сидел на чурбаке спиной к калитке, Пашка качал мех.

— Стремянки, — объявил я через забор.

Степан обернулся не сразу.

— Клади там.

Я положил их на верстак под навесом и постоял, потому что было видно, что он не в духе, и было непонятно, с чего.

— Егорыч.

— Что.

— Ты кузов когда варить будешь?

— Заварю. — Он поворочал в углях железку. — Ты иди, Петя. Иди-иди.

Пашка на меня посмотрел и качать не перестал.

Я пошёл.

Дома мать выставила на стол сковородку с теми самыми чебаками, жаренными в муке, и я съел их все, вместе с окунем.

От автора: благодарю за внимание к моей книге. Огромное спасибо! Если вам нравится, поставьте, пожалуйста, лайк.

Автобус на райцентр уходил от конторы в шесть, и в половине шестого на площадке перед конторой уже стояли трое.

Людка с чемоданом. Мать её, тётя Нюра, — маленькая, злая с недосыпу. И Клавдия из сельпо, которую никто не звал.

Клавдия пришла давать наставления.

— В общежитии не сиди одна, — говорила она, держа Людку за пуговицу. — Там девки бойкие, они тебя объедут. И в столовой бери первое, не бери одно второе, желудок посадишь.

— Тёть Клав.

— И тетрадку купи толстую. Толстую! Не эти по двенадцать листов.

Людка кивала. Она вообще всё утро кивала и почти ничего не говорила.

Чемодан у неё был фанерный, обтянутый чем-то коричневым, с ремнём поверх замков, и весил он килограммов пятнадцать. Я его подержал в руке.

— Ты чего туда положила?

— Ничего.

— Пятнадцать кило ничего.

— Мамка банки насовала, — сказала Людка в сторону.

— Не насовала, а положила, — отозвалась тётя Нюра. — Там варенье и огурцы. Она их за неделю съест, а потом три месяца будет мне писать, что похудела.

Небо на востоке уже было светлое и совсем без облаков, и по площадке ходила чья-то собака и обнюхивала чемодан.

Автобус пришёл в семь минут седьмого — ЛиАЗ, пыльный, с наклейкой на лобовом.

Тётя Нюра обняла дочь коротко и деловито, как обнимают, когда стесняются. Клавдия обняла долго и с чувством.