— Пятое декабря. К рассвету — готовность. Первая задача: прикрытие частей, переходящих в наступление. Дальше по вызову: артиллерийские позиции, узлы дорог, подходящие резервы. Отходящие колонны себе не придумывать; цель подтверждает пост или наземная часть.

Никто не переспросил слово «наступление». Гришин заставил повторить состав пар, сигналы и запасные площадки. Ерохин назвал свой внешний сектор, первого и второго преемника. На третьем слове запнулся, начал заново и повторил без ошибки.

Я смотрел на дату в углу карты. Пятое декабря. То самое начало, которое Северин помнил из книг: под Москвой Красная армия переходила в контрнаступление.

Гришин ткнул карандашом в безымянную развилку и спросил, где у немца батарея. Никто не знал. Большая дата совпала; следующие десять километров оставались пустыми.

Гришин закончил приказ и отпустил техников к машинам. Лётчикам оставалось два часа сна.

У выхода Ерохин догнал меня, уже с книгой под мышкой.

— Товарищ младший лейтенант, а кого завтра держим?

Я показал на карандашную стрелку. За полгода на наших картах они почти всегда смотрели к Москве. Эта шла от неё.

— Тех, кто утром пойдёт на запад.

Пятого декабря ночная стрелка на карте стала маршрутом вылета.

Гришин прочёл перед строем задачу целиком: район, высота, смены, порядок сбора. Потом повторил одну строку:

— Прикрыть части, переходящие в наступление.

Никто не крикнул «ура». За спинами лётчиков уже работали моторы, пар от выхлопа прибивало к снегу, и половину слов съедал рокот. Люди только стали поправлять ремни парашютов и перчатки, словно после обычного приказа.

Ерохин стоял слева от меня. В руках — планшет Дёмина, уже без книги: одна карта, полоска с сигналами и синий карандаш. На карте от нашего круга шла короткая линия к западу.

— Ведомый, — сказал Гришин. — Задачу понял?

— Держать ведущего и правый верхний сектор. При передаче — повторить сигнал дальше.

Он не повторил слово «наступление». Не потребовалось.

В ночь на пятое я узнал дату. Утром получил незнакомую дорогу, батарею без номера и клочок карты, где лесные просеки были важнее названий. Большое совпало. Ближайшие десять километров по-прежнему предстояло увидеть самому.

На первом вылете под нами шли не победители. Пехота выбиралась из леса редкими цепочками. Лошади тянули орудия по разбитой колее; у одного передка расчёт впрягся рядом с лошадьми. Машина связи застряла на повороте, бойцы подкладывали под задние колёса жерди. Стрелка на карте смотрела на запад, а люди под ней за час проходили столько, сколько хороший самолёт пролетал за минуту.

Мы держали пару выше и сзади. Радио в порядок не входило: мой передатчик мог что-нибудь отдать, но принимать было почти некому. Если Ерохин видел сектор чистым, он держал место. Если замечал машину — показывал крылом и рукой. На земле мы прогнали это трижды.

Немец к дороге не пришёл. Мы вернулись с полным боекомплектом.

На посадке Ерохин не полез следом за мной в снежную пыль. Подержался круг и сел после того, как мою машину стянули с полосы.

У капонира он первым делом показал на заиндевевшем крыле место, где потерял меня из виду.

— Здесь дым закрыл. Секунды на три.

— Что сделал?

— Вышел правее. Увидел снова. На место вернулся после поворота.

— В следующий раз не возвращайся поперёк. Догони сзади. Я не должен гадать, ты у меня под крылом или режешь мне курс.

Ерохин повторил это своими словами. Я заставил его нарисовать обе траектории на снегу: как сделал и как сделает. Следы от сапог пересеклись на первой и разошлись на второй. Только после этого мы пошли сдавать планшеты.

К вечеру по штабу прошли первые слова: «продвинулись», «овладели», «отбросили». В землянке их произносили осторожно, по одному. После каждого ждали уточнения или отмены.

Отмены не пришло.

Утром пятого у нас было пять готовых Як из девяти.

Один вернулся из боя без Дёмина и всё ещё стоял с красной надписью Гаврюшина. У второго снимали повреждённую плоскость. Два, включая мой, прошли ночной осмотр и ждали подписей. До полной исправности не хватало четырёх машин.

К полудню допустили шестой. На следующее утро — седьмой. Восьмого в журнале появилось восемь готовых и одна машина в ремонте. Рядом с каждой цифрой стояла фамилия техника и время осмотра.

Восьмой стала машина Дёмина. Гаврюшин трижды гонял мотор, потом выпустил на руление без оружия и только после подписи инженера зачеркнул своё красное «не допущен». Як передали ведомому третьей пары: его собственный стоял без плоскости. На борту не меняли номер и не произносили имени прежнего лётчика. Старшина принёс парашют, новый пилот подогнал ремни и вечером сделал один круг над площадкой.

Исправная машина закрыла одну строку ремонта. Пустое место в строю осталось.

Работа карточки кончалась на подписи. Она не позволяла одной смене принять чужую недоделку за готовность, а другой — греть машину по памяти, не зная, что с ней делали ночью. Дальше требовались люди, бензин, лампы и детали, которых снова не хватало.

Мороз пятого и шестого держался за двадцать. Чехлы на капотах дубели, масло на одной машине разжижали бензином, другую выводили на запуск после внешнего подогрева. Лунин не разрешал переносить отметку с соседней карточки, даже если два Яка стояли рядом и выглядели одинаково.

— У этого вчера давление запаздывало, — говорил он. — У того не запаздывало. Вот и всё сходство.

Мы жили коротким днём. С рассветом уходила первая пара, следом следующая. Садились, заправлялись, пополняли боекомплект, ели горячую кашу у стоянки и снова лезли в кабины. К темноте пальцы не сгибались, имена путались, а в журнале оставались вылеты и подписи.

Гришин двоих снял с вечерней смены не за проступок. Один на рулении пропустил флажок. Второй назвал номер соседней машины вместо своей.

— Четыре часа спать, — приказал Гришин. — Потом ко мне. Если назовёшь свой самолёт с первой попытки — верну.

Дежурная пара поднялась по ракете за четыре минуты. Я засёк не норматив и не рекорд — промежуток от зелёной вспышки до отрыва второго самолёта. В июне на нашей же стоянке уходило десять: бежали через чужие машины, искали парашют, спорили, кто рулит первым. Теперь место каждого лежало на земле вбитым колышком, а очерёдность запуска не менялась от того, кто громче крикнул.

На шестой минуте дежурные уже набирали высоту над площадкой. На пятой летом ещё могли стоять у капониров.

Я записал обе цифры и не стал выводить из них закон. Один подъём мог получиться удачным. Поэтому на следующий день Лунин велел повторить хронометраж, а Гришин — писать причину каждой задержки. Второй раз вышло пять минут: мотор правого Яка не сразу принял газ. Причина осталась в строке, а не исчезла ради красивого среднего.

Ерохин входил в постоянную пару не с пустого места. Он уже видел бой, уже спасал ведущего дальней очередью и уже вывел повреждённого к площадке. Новым было другое: теперь за правый верхний сектор отвечал он, и ошибка в нём доставалась нам обоим.

Шестого сверху подошли два «мессера». Я заметил блеск одного, когда они уже начали перекладываться для атаки. Ерохин увидел раньше. Его Як на миг лёг правой плоскостью к горизонту и выровнялся — наш условный знак опасности в верхнем секторе. Я не услышал его голоса и не должен был.

Мы пошли вниз вместе, не растягивая пару. Немцы проследили, как мы набираем скорость, и остались наверху. Ни одной очереди. Через минуту они ушли к западу.

После посадки Ерохин на разборе сказал:

— Увидел два блика. Решил, что пара. Высоту не определил.

Не «спас ведущего». Не «сорвал атаку». Два блика, сигнал, совместный выход. Книга Дёмина лежала у него на койке не зря.

За четыре дня, с пятого по восьмое, эскадрилья сделала пятьдесят семь самолёто-вылетов. Один Як получил пробоины от зенитного огня и вернулся. Лётчиков за эти четыре дня не потеряли.