Барабанный грохот прусских полков не заглушал ни свист весеннего ветра, ни чавканье раскисшей глины под ногами гренадеров. Этот ритм — размеренный, методичный, неумолимый — вбивался в землю сотнями подбитых железом башмаков. Schräge Ordnung оживала на глазах.

Фридрих, не опуская подзорной трубы, жадно следил за маневром своего правого крыла. Диспозиция выходила идеальной, словно сошедшей с гравюр его любимого военного трактата. Его левый фланг демонстративно топтался у перелеска, приковывая к себе внимание правого крыла русских; слабый центр лишь обозначал присутствие редкой стрелковой цепью. Зато справа… Справа нарастал исполинский, сокрушительный молот.

Двенадцать отборных батальонов — потсдамцы, магдебуржцы, штеттинские ветераны — строились уступами назад, эшелон за эшелоном. На узком фронте в полверсты Фридрих сосредоточил почти троекратный перевес в штыках. План был прост и геометрически безупречен: первый уступ врубается в стык между русскими редутами и речной низиной; пока московиты пытаются перестроить свои громоздкие каре, накатывает второй эшелон, затем третий, а в образовавшуюся зияющую брешь лавиной врезаются тяжелые кирасиры Зейдлица и драгуны Циттена.

Но прежде, чем пехота пошла на сближение, прусская батарея на высотах у песчаного карьера открыла беглый огонь.

Дюжина двенадцатифунтовок плюнули густым белым дымом с огненной сердцевиной. Чугунные ядра с воем прочертили хмурое курляндское небо и врезались в передний русский редут. Взметнулись фонтаны черной грязи, затрещали бревна палисада. Прусские канониры, вымуштрованные до автоматизма, вбивали картузы и ядра каждые двадцать секунд. Земля под ногами дрожала, пороховая гарь затягивала низину едким туманом.

И вот тут Фридрих впервые за утро нахмурился, не отрывая трубки от глаза.

Русская линия не шелохнулась.

Там, где австрийцы Брауна уже начали бы пятиться и сбиваться в кучи, а французы дрогнули бы под градом чугуна, тёмно-зелёные шеренги стояли неподвижно. Ядра пробивали в рядах фузилеров кровавые борозды, сносили головы, калечили людей десятками, но офицеры с алебардами лишь спокойно выравнивали строй, а солдаты молча смыкали ряды, переступая через упавших товарищей. Ни единого панического выстрела в белый свет. Ни одного шага назад.

Салтыков держал полки в железном повиновении. Старый генерал приказал пехоте первой линии опуститься на одно колено прямо в мокрую жижу, укрыв замки мушкетов полами кафтанов от мороси, и ждать.

— Дьявольские чурбаны… — сквозь зубы процедил Фридрих, чувствуя, как внутри зарождается невольное, щемящее восхищение, тут же сменившееся холодной злобой. — Их мало перебить, их надо ещё и повалить!.. А что они скажут вот на это? Левальд! Первый эшелон — марш!

Батальоны двинулись вперед под прикрытием плутонгового огня. Потсдамцы шли почти безупречно, хоть и по колено в грязи.

На командном холме у русской ставки земля ходила ходуном. Ветер сносил на штабную палатку хлопья пороховой копоти, воздух дрожал от слитного рева орудий передового редута, бившего по наступающим пруссакам картечью.

Румянцев стоял на бруствере, расстегнув ворот кафтана, с горящими, шальными глазами. Каждую минуту к нему подскакивали верховые ординарцы, докладывая о потерях на левом фланге, но генерал-аншеф лишь отмахивался тростью.

— Стоять! — рявкал он. — Назвался груздём — полезай в кузов! Передать Панину: стоять насмерть, пока пруссак не втянется по самые уши!

Рядом, прислонившись спиной к тяжелому колесу зарядного ящика, обретался Салтыков. Старик с непостижимым спокойствием жевал сухой ржаной сухарь, близоруко щурясь сквозь пороховую муть на низину:

— Тянет, шельма… Ох, как тянет свои синие верёвки. Видишь, Пётр Александрович? Второй эшелон пошел. Вон они, гренадерские шапки блестят за перелеском. Точно по левому нашему крылу метит, к речке прижимает.

— Вижу, Пётр Семёнович! — хищно оскалился Румянцев. — Сам лезет в клещи, голубчик!

Раннэиль стояла чуть в стороне, на самом гребне холма. Ветер трепал полы ее драгунского кафтана, но лицо оставалось невозмутимым. Она не смотрела в подзорную трубу: острое зрение альвийки позволяло без труда различать даже бляхи на ремнях прусских офицеров за полторы версты.

Внутри у нее всё звенело знакомой, тягучей боевой судорогой, которую она не испытывала со времен взятия Очакова.

«Как же всё похоже…» — пронеслось в ее мыслях.

Тысячи лет на равнинах её родного мира князья Дома Таннарил точно так же выстраивали глубокие клинья тяжёлой пехоты против орочьих орд, полков враждебных Домов альвов и считавшихся несокрушимыми гномьих хирдов. Там не было чугуна и селитры, там воздух рвали боевые заклятия и свистели зачарованные стрелы. Но геометрия… Геометрия смерти оставалась неизменной. Те же сомкнутые ряды. Тот же обманный манёвр флангов. Та же непоколебимая стойкость простых солдат, чьими телами полководцы затыкают прорехи в своих замыслах. Огонь и железо этого мира заменили древние чары прежнего, но цена победы оставалась той же: кровь и сталь.

Она прижала ладонь в кожаной перчатке к груди. Сердце под сукном мундира билось гулко, неровно, с неприятными, царапающими толчками, но Раннэиль лишь крепче, до хруста, сжала зубы. Она знала: сегодня её полк скажет последнее слово в баталии.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. Теперь я — Пётр Первый. Читать здесь: https://author.today/work/574237

20

В десяти верстах к западу от поля битвы глухо гудела земля.

Князь Дмитрий Энвенар вёл курляндское рыцарское ополчение на соединение с русской армией. Восемь сотен всадников — остзейские бароны в кирасах, их сыновья, конные егеря и драгуны герцогской гвардии — шли плотной, тяжелой рысью по лесной дороге. Грязь летела из-под копыт тучами, кони тяжело хрипели, выбрасывая из ноздрей клубы белого пара.

Рядом с отцом на гнедом рослом жеребце держался старший княжич Алексей, сосредоточенно поправляя темляк кавалерийского палаша. Он давно оценил преимущества широкого прочного клинка по сравнению с узкими альвийскими мечами в конной сшибке. Поэтому в серьёзный бой брал только это оружие.

Внезапно князь Дмитрий поднял затянутую в перчатку руку, осаживая коня. Ополчение замерло за его спиной, в воздухе повис лишь пар и тяжелое дыхание сотен разгоряченных лошадей.

Старший Энвенар закрыл глаза, чуть повернув голову к востоку. Его аккуратные острые уши едва заметно дрогнули, улавливая то, что было недоступно человеческому слуху среди шороха весеннего леса.

Сквозь шелест мокрых елей, сквозь мерный шум капели до слуха альва докатился далёкий, утробный, раскатистый гул. Это не был гром весенней грозы. Это был слитный, непрерывный грохот полусотни тяжёлых орудий, перемежаемый сухой трескотней плутонговых ружейных залпов.

— Началось, — открыв глаза, негромко произнес герцог Курляндский на остзейском немецком наречии. — Румянцев принял бой. Фридрих уже на высотах у Иецавы.

— Далеко ли, отец? — подался вперёд Алексей, сверкнув глазами.

— Вёрст восемь по прямой через гать. Кавалерия проскочит, — князь выхватил из ножен свой длинный клинок, и сталь хищно блеснула под пасмурным небом.

Обернувшись к застывшим за ним курляндским дворянам, старший Энвенар повысил голос, перекрывая шум леса.

— Господа рыцари! Бранденбургский разбойник пришёл жечь наши дома и топтать наши пашни! Русские братья держат удар за нас! Покроем ли мы себя позором опоздания?

— Никогда! — рявкнули в ответ сотни глоток остзейских юнкеров. Для них «визит» Фридриха означал сплошные убытки.

— В галоп! Марш-марш!

Лавина курляндской кавалерии сорвалась с места, вздымая комья торфа и ломая кустарник, устремляясь на грохот канонады.

— Атака! С богом, батальоны! В штыки!