Вечером Гришин прислал за мной.

На столе лежала новая карта, склеенная из двух листов. Старая кончалась восточнее нынешней работы; её край ещё виднелся снизу, весь в летних сгибах и пятнах. Гришин прижал угол гильзой и указал карандашом участок западнее Волоколамска.

— Завтра снова сюда. Наземные просят держать дорогу. Смотри.

Я встал рядом. Раньше карту приходилось вытягивать из него вопросами, теперь свободный край лежал передо мной.

— Прямо пойдём — увидят от шоссе, — сказал я. — Лучше вдоль леса и выйти на дорогу уже перед сменой.

— Нельзя.

Гришин провёл короткую черту за лесом.

— С обеда здесь наша батарея. При входе она вас увидит со стороны немца. Связь до неё может не дойти.

Я перечеркнул свой маршрут.

— Тогда южнее. Вот до этой излучины, потом вдоль дороги. Высоту держать до опознания своих.

— Дальше.

Мы считали не красивый строй, а минуты. Сегодняшний журнал дал время туда, время над штурмовиками и остаток после посадки; ветер на завтра ещё не знали. Я написал два варианта вылета смены — при западном и при восточном, — и оставил между ними пустую строку до утренней метеосводки. Гришин перенёс на полях номера готовых машин и вычеркнул одну: у неё после посадки упало давление воздуха.

— Верхнюю пару оставим отдельно? — спросил он.

— Оставим, пока немцы ходят сверху. Но не дальше этого рубежа. Если потянут на запад, не гнаться.

— Почему?

— Сегодня они ушли сами. Завтра могут увести от дороги. Одного случая мало, чтобы решать за них.

— А если снова зайдут сверху, пока ты держишь рубеж?

— Верхняя пара встречает. Я поднимаюсь только своей. Нижняя остаётся у штурмовиков.

— Ты сегодня поднялся.

— Потому что верхние уже связали ведущего, а второй оставался свободен. Если бы оба прошли мимо них, мой поворот открыл бы штурмовики.

Гришин передвинул гильзу с угла карты на нарисованную дорогу.

— Значит, верхние промахнулись — не исправляешь их ошибку ценой нижних.

— Да.

— И они это должны знать до взлёта. Иначе один решит, что ты подхватишь, второй полезет вдвоём, нижние увидят драку и тоже снимутся.

Я вписал возле верхней пары: «при прорыве — сопровождать, не преследовать». Ниже повторил запрет для своей. На словах решение казалось понятным. На бумаге у него появились две разные обязанности и место, где одна не должна была съесть другую.

Гришин поставил возле рубежа чёрточку. Мой первый маршрут остался перечёркнутым рядом с его поправкой о батарее. Набело он карту не переписывал.

— Так и пойдём, если погода даст, — сказал он. — Дальше планируешь со мной. Не по-хорошему. Вдвоём быстрее.

— Понял.

Он уже вернулся к горючему. Ни приказа по полку, ни новой должности не появилось. Просто рядом с его рукой на карте лежала моя перечёркнутая линия, и выбрасывать её никто не собирался.

До полуночи свели три смены, запасную площадку и порядок возврата при низкой облачности. Ерохина назначили со мной; старшего лейтенанта — наверх. На третью пару Гришин поставил тех, кто днём держал штурмовиков и не полез вслед за немцами. Фамилии вошли в задачу без речи о доверии.

Когда дошли до второй смены, готовых машин осталось пять. Гришин предложил поднять одну тройку и одну пару. Я начал расставлять их на карте и остановился: среднему в тройке пришлось бы одновременно следить за ведущим и держать внешний сектор, а при развороте один всё равно выпадал.

— Не складывается, — сказал я.

— Тогда что?

— Сдвинуть смену. Дождаться шестой машины или оставить четыре. Пять в воздухе красивее только в ведомости.

Гришин вычеркнул время и поставил новое, на десять минут позже. Из-за этого пришлось подвинуть третью смену и снова проверить остаток горючего. Быстрее не стало. Зато на карте не осталось самолёта, которому мы заранее поручили невозможное.

У двери Гришин окликнул меня:

— Соколов. Завтра к десяти в штаб полка. С лётной книжкой и всеми рабочими записями.

— Кто вызывает?

— Передали из штаба. Я спросил зачем. Не ответили.

— Веселов?

— Его сейчас на нашей площадке нет. Больше не знаю.

Гришин не отводил глаз, но и сказать сверх этого не мог. Неделю назад Веселов предупредил: дальше спрашивать будут не здесь. Теперь названия нового места мне не дали — только время и список того, что принести.

В вещмешке лежала тетрадь в клеёнчатой обложке. Дёмин сводил в ней наблюдения и ставил свои пометы. Лунин вписывал технические границы. Гришин подписывал решения. В запасном полку с отдельных страниц уже снимали рабочие копии, с фамилиями и оговорками. Но всю тетрадь, от первых июльских схем до декабрьских строк, ещё не требовал никто.

Завтра к десяти её надо было принести в штаб.

К десяти я пришёл без двадцати.

Ночью я прибрал за собой. Бритву и кисет отложил Ерохину — тем же порядком, каким в начале месяца старшина диктовал писарю опись над нарами Аркадия: сперва бритву, потом кисет. Дальше по той описи шла тетрадка. Я взял свою, в клеёнчатой обложке, и сунул в планшет, поверх карты, чтобы не мять. Лётную книжку — туда же. Потом лежал на спине с открытыми глазами и слушал, как в трубе гудит, и думал о том, что человека, которого вызывают в штаб к десяти утра и не говорят зачем, спрашивать «зачем» уже поздно.

Двенадцатого Веселов сказал мне, что рапорт ушёл ещё восьмого. Он не грозил. Он просто сообщил мне, где лежит бумага, и что дальше вопросы мне будут задавать не здесь. С восьмого числа прошло семнадцать дней. За эти семнадцать дней мы перебазировались на запад, починили чужую землянку и продолжили летать. Бумага шла своим ходом. Я — своим.

Штаб полка стоял в полукилометре, в уцелевшей избе с заколоченными фанерой окнами, и от стоянки к нему вела тропа, натоптанная за неделю в две ноги шириной. Я шёл по ней и считал шаги.

В сенях пахло махоркой и сургучом. Я обмёл унты веником, снял рукавицы, подышал в кулак и открыл дверь.

В избе был один писарь.

Писарь в полку один на всё, и этого я знал полгода. У него в июле я выменял свою тетрадку за две пачки махорки; он же выкликал почту, стоя на ящике над мешком; он же в начале месяца писал опись над нарами Аркадия. Звали его Кузьмин. За полгода мы с ним не сказали друг другу и двадцати слов.

Он сидел у окна, в шинели и в двух парах нарукавников, и левой рукой грел о лампу пальцы правой, а правой писал. Стол под ним был завален так, что работать было негде: журналы, стопки аттестатов, чернильница в консервной банке, — и лампу он держал на подоконнике, потому что на столе ей места не нашлось. Печка топилась плохо. На гвозде у притолоки висела шапка, на другом — немецкий эмалированный кофейник, оставшийся от прежних хозяев поля и приспособленный под кипяток.

— Соколов, — я снял шапку. — Вызывали к десяти.

— Соколов, — повторил он и посмотрел куда-то в бумаги, шевеля губами. — Младший лейтенант? Погодите.

Он выдвинул ящик, порылся, задвинул, выдвинул другой. Я стоял у двери, с планшетом под мышкой, и слушал, как за фанерой на окне ветер тянет по-над полем.

— Лётная книжка с вами?

Я подал.

— Рабочие записи?

— В планшете.

— Пока оставьте при себе. На них отдельного указания нет.

Он взял её, развязал тесёмку, разложил перед собой и придвинул к себе журнал — толстый, разбухший, с загнутыми углами. И стал сверять. Он сверял долго, водя пальцем по строкам, сличая мои полёты, записанные моей рукой, с полётами, записанными в журнале рукой того, кто ведёт учёт по эскадрилье. Сесть мне не предложили, и я так и стоял с рукавицами в кулаке. Спрашивать было нельзя, да и незачем: писарь в полку — это тот человек, через которого проходит бумага.

— Сходится, — сказал он наконец, вроде бы даже с некоторым удивлением, будто у него редко сходилось. — Распишитесь вот тут, и вот тут ещё.

Я расписался.

— Четвёртое, — прибавил он, макая перо.