Иными словами, этот человек верой и правдой служил своему отечеству, как умел. И пока уверен, что королева Елизавета тоже оному служит, не предаст.

— Ваше величество, — статс-дама, тихо вошедшая в кабинет, присела в учтивом реверансе. — Прибыл капитан Содерстрём.

— Пусть войдёт, — Лиза отложила в сторону бумаги, над правками которых работала с полудня. — А вы останьтесь, графиня. Потребуется ваше присутствие.

Увы, это необходимость: королева не имела права принимать кого-либо с глазу на глаз, если не хотела испортить свою репутацию. Разумеется, при графине Спарре Лиза совершенно точно не будет вслух обсуждать с капитаном дела конфиденциальные. Моряк всегда приносил самый настоящий подробный отчёт о состоянии яхты, написанный собственноручно и вложенный в бархатную папку. Однако, помимо бумажек со скучными цифрами там всегда было кое-что иное, более интересное королеве. Содерстрём уйдёт, её величество отпустит статс-даму и, будучи в одиночестве, прочитает. А далее… Всё зависит от новых сведений. Скорее всего, говорить Густав будет лично с королём. А Карл — её милый Карлуша — затем уже с супругой всё обсудит. Уж при этих-то беседах присутствие статс-дам не предусмотрено.

Старый волк вошёл качающейся моряцкой походочкой. Доложился по форме, кратко, но чётко описал ситуацию с яхтой, размещением команды в городе и его снабжении. А затем, спокойно взглянув королеве прямо в глаза, добавил:

— Ваше величество, извольте ознакомиться с подробным отчётом о расходовании денег на содержание корабля.

Лиза привычно приняла от него папку, пошуршала бумагами… и с огромным трудом удержала на лице спокойное деловое выражение.

Неужели она прозевала крупный заговор?

— Хорошо, капитан, — она со скучнейшим видом закрыла папку и, положив её на стол, накрыла рукой. — Оставьте мне сие на рассмотрение. Возможно, кое-какие статьи расходов потребуют увеличения.

— Как будет угодно вашему величеству…

…Давно уже ушёл капитан, выплыла из кабинета и графиня. А Лиза всё пыталась унять тревожно бьющееся сердце.

На скромном листочке желтоватой дешёвой бумаги, затесавшемся среди собратьев с прописями и цифирью, размашистым почерком морского волка было выведено несколько строчек. Фамилии — много знатнейших шведских фамилий — и приписка: «Обсуждают меж собою разгон риксдага, хотят пригласить на престол кого-то из гессенцев взамен Его Величества. Срок — апрель. О судьбе же Вашего Величества предпочитают умалчивать».

Мысли невольно переключились на детей. Она родила своему Карлуше четверых, причём трое из них мальчики. И если это настоящий заговор, а не сборище болтунов, и перечисленные в записке персоны желают посадить на трон родню прежнего короля Фредерика Гессен-Кассельского, значит, над её детьми нависла смертельная угроза. А её саму точно живой не выпустят, дай им волю. Слишком многим Елизавета Петровна одним своим существованием напоминала о Полтаве.

Страх, липкий и тошнотворный, на миг перекрыл горло. Лизе захотелось убежать отсюда. Уговорить мужа, схватить детей и умчаться подальше от Швеции. Но в следующий миг она взяла себя в руки.

А на что, собственно, она кормит Содерстрёма, если не для того, чтобы выявлять и искоренять заговоры? Нет, если сведения подтвердятся, не будет никаких массовых арестов, посадок в подвалы и допросов с пристрастием. Старый моряк действовал иначе, как привык. Ранее, в годы военной службы, если выпадало несчастье кому-то с ним повздорить, до драки почти никогда не доходило. Но с недругами Содерстрёма через непродолжительное время начинали происходить странные и нелепые случаи. Зачастую, со смертельным исходом. То черепица с крыши на голову обвалится, то ногу человек на лестнице подвернёт и пересчитает позвоночником все ступени, то с реи внезапно упадёт, а то и вовсе неосторожно за борт свесится — и прямо в волны… Словом, это было одно из качеств, за которые ценили Густава Содерстрёма их королевские величества Карл и Елизавета.

Пусть только он точно вызнает, насколько всё серьёзно. И лишь тогда получит высочайшую санкцию на действия. Не ранее.

Лишь бы поздно не было.

*["1] Ровно то же говорили об императрице Елизавете Петровне в реальной истории.

13

— Надоел сей Кролевец хуже горькой редьки… — вздохнул Захарка. — Домой бы.

— Горькую редьку прусскую на клюкву петербургскую сменить желаешь? — весело отозвался Петруша. — Она ведь тоже не сладкая.

— Зато привычнее… Желаете, чтоб я вас на прогулке сопровождал, ваше императорское величество?

— Не нуди, Захарка, не на приёме. А погулять я всегда рад. Пошли. Далее парка нам всё равно нельзя.

— Царю всё можно.

— Кто тебе такой вздор сказал? Забудь. Для царя, если хочешь знать, столько правил придумано — хоть давись.

— Батюшка твой, государь Пётр Алексеевич, не особо на правила глядел.

— Батюшка был Великий. А я ещё малый. Таковой воли покуда не заслужил…

Никто из окружения юного императора не заметил, когда обычное знакомство с чужим денщиком переросло у Петра Петровича в настоящую дружбу. Разница в возрасте сразу сошла на нет, когда проявилась чудовищная пропасть между обоими мальчишками в образовании. Петрушу учили лучшие из лучших: Мария Дмитриевна Кантемир, профессора да альвийские мудрецы. А Захарку Озерова, захудалого дворянина орловского — папенька да полуграмотный дьяк. Только нынче в полку Преображенском стал навёрстывать упущенное, в школе солдатской. Вчера Петруша матушке за друга слово замолвил, чтоб дозволила им вместе учиться у Марии Дмитриевны да профессуры петербургской. Сам же Захарка о том и попросил — робко, несмело. Государыня императрица-мать обещала поразмыслить и сказать о своём решении нынче в обеденное время.

— Ты не думай худое, я не светлейший князь Меншиков, — совершенно серьёзно сказал ему Захарка, когда узнал о том разговоре. — Воровать да титулы выпрашивать не стану. Не к лицу мне сие. Да и батюшка покойный учил, что прежде следует об отечестве думать, а после о чинах да наградах.

— А я тебе покуда ничего и не предлагал, — рассмеялся Петруша, тряхнув гривой чёрных волнистых волос. На миг стали видны острые кончики ушей. — Меня батюшка тоже премудрости учил. Говорил: негоже награждать без заслуги и наказывать без вины. Заслужишь — дам награду. А какую — мне виднее будет. Только чур без отказа, уговор?

— Уговор…

…Прогулка по не самому большому в мире парку Кёнигсбергского замка выдалась какой-то серой. Только и развлечений, что поболтать друг с другом да поглазеть на королевских гвардейцев, неподвижно стоявших на своих постах, невзирая на падавший с неба лёгкий снежок. Впрочем, пруссаки не были совсем уж недвижимы: при приближении юного императора чётко выверенными движениями брали на караул, салютуя. Петруша отвечал им приветственным жестом, скопированным у короля Фридриха-Вильгельма. Словом, скука смертная. Разве только ворон считать, да и то занятие не для таких деятельных персон, как юный русский император и его друг.

— Я тебя у Геллана рано или поздно заберу, к себе перетащу, — сказал Петруша. — Покуда он тебя учит, и я заодно тому же учиться стану. А там поглядим. Сам знаешь, служба всякая может для тебя найтись… Да и просто чтоб по душам поговорить было с кем.

Захарка улыбнулся. Он уже перестал робеть в присутствии десятилетнего царя, который иной раз рассуждал словно взрослый.

— Я-то служить по чести завсегда рад, и поговорить с тобой — тоже, — признался он. — Тебе, как ни крути, а свой двор потребен, не матушкин.

— Вот и собираю тех, кто уже нынче на что-то годен. И гляжу, чтоб не больно много таких, как я, остроухих подле меня крутилось, а то шепчутся уже. Говорю прямо, чтоб недомолвок не было.

— Чем я тебе полезен буду?

— Говорю же — поглядим. Но сердцем чую: польза от тебя отечеству великая будет.

Здоровенная серая ворона, зорко следившая за двумя мальчиками, гулявшими по парку, не сразу обратила внимание, что один из них — поменьше ростом, темноволосый — снял перчатки и зачерпнул ладонями снег. Через несколько мгновений птице с заполошным карканьем пришлось срочно сниматься с ветки, уворачиваясь от крепкого снежка.