Я узнал случайно, в субботу, когда сам зашёл в кузницу и увидел на верстаке миску, накрытую полотенцем, и полотенце было наше, с петухами, из сундука.

Из тех трёх, которые лежали двадцать лет.

Я стоял и смотрел на это полотенце секунд десять, а потом вышел и ничего не сказал, и дома тоже ничего не сказал.

Полотенце потом вернулось.

Оно вернулось в октябре, постиранное и выглаженное, и мать положила его обратно в сундук, и оно там лежит, я думаю, до сих пор.

Ситников вызвал меня четвёртого.

Вызвал не запиской и не через контору, а поймал у мастерской и велел зайти вечером.

Зашёл я в восьмом часу.

Он сидел у себя в закутке, и на столе у него лежал акт — тот самый, второй экземпляр, — и он его, судя по всему, только что дочитал.

— Садись.

Я сел.

— Читал?

— Читал.

Ситников подвинул акт к краю стола.

— Вопрос у меня к тебе один. — Он побарабанил по столу. — На бюро райкома в сентябре это пойдёт как несчастный случай на производстве в колхозе «Заря». Не персонально, а в сводке. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Что это значит?

— Что нас будут спрашивать.

— Спрашивать нас не будут. — Ситников снял очки. — Спрашивать будут Аркадия Павловича, и он будет отвечать, и отвечать ему нечего, потому что акт чистый. А вот с тебя спросят иначе.

— Как?

— Никак. — Он положил очки на акт. — В этом-то и дело. С тебя не спросят вообще. И ты будешь ходить с этим сам.

Я молчал.

— Я тебе одну вещь скажу, и больше мы к этому не вернёмся. — Ситников откинулся. — Ты сейчас будешь искать, где ты ошибся. Ты человек такой, я тебя за полтора года разглядел. Ты будешь искать месяц, потом два.

— И что?

— И не найдёшь.

Он посидел.

— И вот когда не найдёшь, — продолжил он, — приходи. Не раньше.

Я встал.

Уже у двери он спросил — не оборачиваясь, глядя в стол:

— Папку читал?

Я остановился.

— Читал.

— Всю?

— Соловьиху.

Ситников кивнул.

— Ну и рано. Я тебе говорил — осенью.

— Я не осенью. Я в августе.

— Тем более рано.

И больше не прибавил ничего.

К Пашке я поехал третьего.

Раньше не пустили: первые дни к нему пускали только отца, и то на десять минут.

Лежал он в хирургическом, на четвёртом этаже, в палате на четверых, у стены.

Рука была в повязке до локтя, на весу, и в первую секунду я на неё посмотрел и тут же перестал, и дальше смотрел ему в лицо, и это, я думаю, было заметно.

— Здрасьте, Пётр Сергеевич.

— Здорово.

Он попробовал приподняться и не стал.

Дальше был разговор, который я потом прокручивал раз двадцать, потому что он оказался совсем не тем, к чему я готовился.

Готовился я к чему угодно: к слезам, к обиде, к тому, что он отвернётся.

Ничего этого не было.

— Как там уборка?

— Идёт.

— Процент какой?

— Пятьдесят три на вчера.

— А по району?

— Шестые.

Он подумал.

— Новосёлово?

— Третьи.

— Ну, у них двадцать два комбайна.

И вот это было хуже всего.

Потому что выговорил он это ровно тем тоном, каким говорит любой мужик в нашей мастерской, — и ему было восемнадцать лет, и он лежал с рукой на весу, и он говорил про новосёловские комбайны.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— А комбайн на ходу?

— На ходу.

— Кровь-то с настила отмыли?

Я на секунду задержался с ответом.

— Отмыли.

— Ага. Хорошо.

И отвернулся к окну, и минуты две мы молчали, и он в эти две минуты не заплакал и вообще ничего не сделал, а просто смотрел в окно.

Настил, кстати, отмыл Мишка.

Отмыл он его тридцатого утром, сам, никому не сказав, до того как комбайн вывели в загон, и я про это узнал только в октябре.

Уборка не остановилась ни на час.

Это, если по-честному, самая точная вещь, какую я могу сказать про те дни.

Двадцать девятого августа в два часа дня на дальнем участке случилось то, что случилось, и в четыре часа дня двенадцать комбайнов молотили, и одиннадцать из двенадцати — те же самые люди на тех же самых машинах.

И тридцатого молотили.

И тридцать первого, и первого сентября, и второго, и в воскресенье вышли восемь машин, потому что стояла погода и валки перестаивали.

К первому сентября мы взяли сорок девять процентов.

Аркадий Павлович отчитался в район, и по итогам августа мы поднялись на шестое место, и в райцентре нас за это похвалили, и в сводке было написано «колхоз „Заря“ — 49%», и ни в какой сводке ничего другого написано не было.

Я на это не злюсь.

Я на это не злился и тогда, потому что уборка — это единственное в году, что нельзя отложить, и если бы мы встали на день, зерно бы осыпалось, и никому от этого не стало бы легче, включая Гуровых.

Просто это надо назвать своими словами.

Восемнадцатилетнему парню оторвало два пальца, и через два часа на том же поле работали двенадцать машин, и это правильно, и это единственное, что можно было делать, и всё равно от этого нехорошо.

Галя в те дни воевала с сентябрём.

С первого сентября школьники ушли из подсобных работ, а с фермы забрали последнюю машину под отвозку, и надой по стаду просел ещё на семь процентов, теперь уже не из-за аппаратов, а просто от кормов.

Она пришла ко мне пятого.

Пришла с бумажкой, в двух экземплярах, — я это отметил и не подал виду, — и положила один передо мной.

— Пётр Сергеевич. Мне нужен трактор.

— Нет трактора.

— Я знаю, что нет. Я написала, что просила.

Я посмотрел на бумажку.

Написано было аккуратно, по-канцелярски: дата, кому, от кого, суть, подпись. Внизу оставлено место для моей подписи в получении.

— Ты у кого научилась?

— У вас.

— Я тебе про два экземпляра говорил, а не про это.

— Это то же самое, — сказала Галя.

Я расписался.

Трактор я ей нашёл через два дня — не свой, а из второй бригады, через Ситникова, — и это была третья за август услуга, которую он мне сделал одним звонком, и я начал понимать, зачем в колхозе нужен парторг.

Ганин закончил расследование третьего сентября.

Комиссия была из трёх человек: он, Тимофеев и председатель профкома. Опросили восемь свидетелей, осмотрели машину, замерили, сфотографировали.

Акт формы Н-один вышел на двух листах.

Причина указана: нарушение пострадавшим требований инструкции по охране труда — очистка рабочих органов при не полностью остановленном механизме, без применения предусмотренного приспособления.

Виновных должностных лиц не установлено.

Инструктаж проведён и оформлен, приспособление в наличии, техническое состояние машины исправно, режим труда не нарушен.

Всё это было чистой правдой, каждое слово.

Акт подписали, экземпляры разошлись: один в дело, один в профком, один пострадавшему, один в район.

И на этом с точки зрения бумаги история кончилась.

Ганин мне этот акт принёс сам, лично, четвёртого сентября, в мастерскую, и положил на верстак, и стоял, пока я читал.

Я прочитал и вернул.

— Всё правильно.

— Да, — согласился Ганин.

Он взял акт, аккуратно сложил в портфель и застегнул, и постоял ещё, глядя куда-то в сторону верстака.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Я третий раз оказываюсь прав, — сообщил он. — В нефтехозяйстве, потом с искрогасителем, теперь вот.

— Ну.

— Раньше это было смешно.

Он взял портфель и ушёл.

Первую картошку мать выкопала восьмого сентября.

Не всю — куст на пробу, — и это у неё делается каждый год одинаково: она выходит с вилами, поддевает один куст с краю, разбивает, смотрит и объявляет приговор на весь сезон.

Приговор в тот год был средний.

— Мелкая.

— Нормальная.

— Мелкая, Петь. В прошлом году с куста ведро было.

С куста ведра не бывает никогда, но в прошлом году у матери с куста всегда ведро, и спорить с этим бесполезно, потому что это не про картошку.