— Ведром, наверное.

— Ведром-то и я могу, — вставила Клавдия из сельпо. — У меня во дворе.

— Так у вас на улице, — не согласилась соседка. — А тут в доме.

— И чего хорошего, что в доме?

Этот вопрос обсуждался минут двадцать, и мнения разделились примерно поровну.

Бабка Мокеиха дошла до самого унитаза, потрогала бачок ладонью и объявила, что у них в райцентре, в больнице, стоит такой же, только с цепочкой, и что цепочка удобнее.

— Чем удобнее?

— А тем, что видно, за что дёргать.

Мужики дальше крыльца не заходили.

Они стояли во дворе, курили и обсуждали не унитаз, а стены, и обсуждали грамотно: тыкали пальцем в угол, кивали друг другу и повторяли, что сушить надо было летом, а не селить в мае-июне. Кто-то предложил ставить две печки. Кто-то сказал, что двумя печками сырой брус только поведёт.

Ганин ходил между ними в закатанной рубашке, без очков — очки он в какой-то момент снял и сунул в нагрудный карман, — и записывал.

Записывал он в тетрадку, серьёзно и подробно, и переспрашивал фамилии.

— Эдя, ты чего пишешь? — спросил Прохоров.

— Вообще Эдуард.

— Ну да. Чего пишешь-то?

— Мнения.

— Чьи?

— Ваши.

Прохоров подумал.

— Мнения — это хорошо, — одобрил он. — Ты, Вениаминыч, пиши.

К девяти двор опустел так же быстро, как наполнился: у людей коровы, и все вспомнили об этом одновременно.

Я задержался, потому что Нина вышла за мной до калитки.

— Простите, — сказала она. — Можно спросить?

— Спрашивайте.

— У вас клуб есть?

— Есть.

— А в клубе инструмент?

Я подумал.

— Пианино стоит. С левой стороны, у сцены.

— Оно настроено?

Тут я честно не знал.

— На нём Верка играет. Верка — это которая клубом заведует.

— А она хорошо играет?

— Она громко играет.

Нина посмотрела на меня, и я в первый раз за день увидел, как она улыбается, — и улыбка у неё оказалась не городская, а самая обыкновенная, с одной кривоватой стороной.

— Понятно.

Гнидин попался мне навстречу шагов через тридцать.

Он меня не заметил. Прошёл мимо, дошёл до забора и стал.

И не орал.

Он стоял метрах в пяти от калитки, покачивался и смотрел на окна, а в окнах горел свет — впервые за два с половиной месяца, — и за стеклом, ничем не занавешенным, ходил туда-сюда человек.

Я вернулся.

— Гнида.

— А.

— Ты чего тут?

— Стою.

От него шло на два метра.

— Пошли домой.

— Я стою.

Я взял его под локоть, и он сначала выдернул руку, а потом пошёл.

Шли мы медленно.

— Ты видел? — спросил Гнидин.

— Видел.

— Ванна там?

— Ванна.

— Чугунная?

— Чугунная.

Он помолчал шагов десять.

— Я на неё пять лет писал. — Гнидин остановился. — Не на ванну. На дом. Я заявление писал в семьдесят девятом, потом в восьмидесятом, потом Сомов мне: не пиши каждый год, ты в списке. Я в списке, Петь. Я одиннадцатый.

— Я знаю.

— А он приехал сегодня.

— Приехал.

— Городской. В очках. Плащ у него. — Гнидин перечислял ровно и без злобы, как перечисляют опись. — Двадцать четыре года. Институт кончил. Ни дня не работал. Жена молодая. И ему сразу — с ванной.

— Ему по распределению положено.

— Мне тоже положено.

На это ответа не было.

Мы дошли до его калитки, и он остановился и стал искать вертушок, который был у него под рукой.

— Ты им скажи, — попросил Гнидин.

— Кому?

— Ну этим. Правлению.

— Что сказать?

— Ты умеешь. — Он наконец нашёл вертушок. — Ты в феврале говорил, и они слушали.

— Гнида, я в феврале говорил про склад.

— Ну и про это скажи.

Он открыл калитку и пошёл во двор, и я зашёл следом, потому что он на крыльце сел.

В окне у него горел свет.

Дом у Гнидина был старый, пятистенок, купленный ещё его отцом, с завалинкой и подслеповатыми окнами, и в этих окнах я увидел то, что и так знал: комната, стол, лампочка без абажура, и на сундуке у стены спит девчонка лет девяти, свесив ноги.

Вышла жена, посмотрела на меня, потом на него.

— Опять.

— Он у дома стоял.

— Ясно.

Она взяла Гнидина под мышки и подняла с крыльца, и подняла легко, привычным движением, и повела в дом, и в дверях обернулась.

— Спасибо, Петь.

— Да не за что.

— Есть за что.

Дверь закрылась.

Мать ждала меня с новостями и была ими переполнена настолько, что начала ещё до того, как я сел.

— Ты их вёз?

— Вёз.

— И какая она?

— Обыкновенная.

— Обыкновенная, — повторила мать с презрением. — Люди говорят, красивая.

— Ну красивая.

— А платье?

— Мам.

— Что «мам». Я спрашиваю про платье.

Я стал есть.

Ел я с восьми утра ничего, если не считать двух огурцов на стану, и поэтому первые минут пять только ел, а мать в это время говорила.

Она рассказала мне про плащ, про причёску, про то, что у них четыре места багажа и одно из них с книгами, и что Клавдия видела, как та подавала руку, и как это выглядело. Потом рассказала, что весь порядок ходил смотреть уборную, и что она не ходила, потому что неудобно, но ей всё описали.

— Стены сырые.

— Сырые.

— Так они там зимой замёрзнут.

— До зимы просушат.

— Кто?

Я не ответил, потому что ответ был «он сам».

— Гнидина видела. — Голос у неё переменился. — Днём. Он у конторы стоял и ничего не говорил, и это хуже, чем когда он орёт.

— Он вечером уже орал.

— Где?

— Нигде. Я его домой отвёл.

Мать помолчала.

— Тане ихней десятый год.

Ночью я вышел на крыльцо.

Свет в новом доме горел. Он горел в кухонном окне и в одной из комнат, и в кухонном окне то и дело кто-то проходил, и было понятно, что там до сих пор разбирают вещи, хотя время было к двенадцати.

Я стоял и курил.

Ганина я не помнил.

Я вообще ничего про него не помнил: ни фамилии, ни лица, ни того, что у нас когда-нибудь был человек с такой должностью. Второй вечер подряд одно и то же белое место, и второй вечер подряд оно меня царапало.

У Кузнецовых хлопнула дверь, и кто-то пошёл к сараю с ведром.

Я докурил и подумал, что завтра надо начинать нож на второй косилке, и что после ножа надо обратно на пар, и что яму этому очкарику никто копать не будет.

Одиннадцатого июня меня разбудили столы.

У Кузнецовых их таскали через двор с пяти утра, и таскали вдвоём, и на каждом углу тот, кто шёл задом, обо что-нибудь спотыкался. Между заходами кто-то говорил длинно и сердито, и слов было не разобрать, а интонацию — прекрасно.

Я полежал, послушал и понял, что спать больше не выйдет.

Матери дома не было. Она ушла ещё раньше столов, потому что вчера объявила, что пойдёт «пособить», и это означало, что она вернётся в понедельник.

На столе стояла кринка и лежала записка на клочке от газеты: «Ешь. Придёшь к Кузнецовым к двенадцати. В рубашке».

Ел я долго и с удовольствием.

Потом вышел на крыльцо, и там уже было градусов двадцать пять, хотя не было ещё восьми, и через два двора у Кузнецовых во дворе стояли в ряд четыре стола, накрытых клеёнкой, и вокруг них ходило человек шесть баб.

Гусак стоял на дороге.

Он стоял ровно посередине улицы и смотрел на этот двор с видом человека, который в курсе.

В сельпо с утра творилось невообразимое.

Я зашёл за папиросами и попал в хвост из одиннадцати человек, и хвост этот стоял не за папиросами, а за всем сразу: за консервами, за лимонадом, за конфетами, за пряниками, за селёдкой и за тем, что вообще было.

Людка работала с двумя руками и в двух местах.

— Следующий!

— Мне вермишели.

— Кончилась.

— Как кончилась?

— Так. С восьми утра. — Она хлопнула чем-то по прилавку. — Следующий!

Клавдия сидела на табуретке у окна и смотрела на всё это с выражением человека, который своё отработал.