Женевьева моргнула, потом ещё раз и, прислонив ладошки к нежному лицу, вновь принялась рыдать, теперь уже, наверное, от счастья или от облегченья, кто их знает, этих юных девиц, отчего они рыдают. А может, она плакала от досады, что так глупо раскрылась перед матерью, но ничего уже не поделаешь.

Все те чувства, что она испытывала к Дегтярёву, сейчас обнажились и стали очевидны для матери. Ну и пусть знает, кого она любит и почему. А его и вправду, есть за что любить, раз военный министр лично об этом сказал отцу, а если об этом знает военный министр, то знает и император, а если знает император, то он обязательно наградит Дегтярёва, а значит, её шансы выйти за него замуж значительно увеличиваются.

Эта мысль, внезапно пришедшая Женевьеве в голову в результате нехитрых умозаключений, вызвала неподдельную улыбку на её лице, что растрогало мать, которая подумала, что она предназначена ей.

— Моя девочка! — всхлипнула графиня и прижала голову дочери к своей груди. У тебя всё получится, всё получится, слышишь!

— Да, маман, я знаю, я люблю тебя.

— И я тебя, дочь! — и графиня ещё крепче прижала Женевьеву к себе.

Проснувшись в очередной раз в госпитале, я с неудовольствием разглядывал высокий потолок, что казался для меня таким же далёким, как ночные звёзды. Потолок не поражал ни великолепием классической лепнины, ни белоснежной чистотой, он просто был хорошо побелен и не осыпался мне на голову старой штукатуркой. Взгляд ни за что на нём не цеплялся, благодаря чему я спокойно обдумывал всё, со мной произошедшее, правда, с трудом припоминая отдельные события. Вернее, я почти всё помнил, но многие детали и грани боя в военно-полевом лагере оказались стёрты или, можно сказать, затёрты. Хотя после всего случившегося это как раз и неудивительно, удивительным оказалось, что я вообще выжил.

Я лежал в постели и, не имея возможности вставать, когда мне вздумается, от полученных ранений и износа организма, как физического, так и духовного, я постоянно размышлял и думал, в сотых раз прогоняя в голове свои воспоминания.

Делал я это с одной только целью — понять, всё ли я правильно сделал, и как можно было сделать ещё лучше. Думал, но никак не находил ответа на свой вопрос. С одной стороны, трудно что-то в тот момент придумать более достойного и правильного, чем я сделал, с другой стороны — всё произошло настолько спонтанно, и где-то даже очень глупо, что я просто терялся в оценках своего собственного поступка.

Я пролежал уже несколько дней в госпитале после того, как в первый раз очнулся, и мне уже разрешили вставать и самостоятельно передвигаться на небольшие расстояния. Голова часто кружилась, а подойдя как-то к зеркалу, я не узнал сам себя. На правой щеке красовался длинный, глубокий разрез, тщательно зашитый и заклеенный каким-то неизвестным мне материалом.

Раньше на голове находилась повязка, скрывающая всю эту красоту, но её сняли, и теперь я мог лицезреть воочию собственное лицо. Не сказать, что мне оно понравилось, но и поводов для самокритики я пока не нашёл. В конце концов, шрамы мужчину украшают, а не уродуют, тем более, боевые, главное, что руки-ноги целые и голова не пробита.

Щёку мне, правда, располосовали сильно, и крови из этого разреза вытекло изрядное количество, иначе бы здесь не лежал так долго. Ну, что поделать, надо скорее выздоравливать, я вздохнул. За эти дни ко мне никто не приходил, кроме врачей и медсёстры, да и кому я нужен⁈ Родных у меня не осталось, из друзей только Пётр, который и сам мог оказаться ранен, или его вообще ко мне не допускали, ну а девушки, а девушки, что называется, потом.

Какие уж тут девушки, нет их у меня. Одна так далеко, что Гималайские горы окажутся намного ближе, другую родители не отпустят, да и, положа руку на сердце, откуда они узнают вообще, что со мной случилось, и что я нахожусь здесь? Да и в каком качестве они меня посетят?

Невесты? Вряд ли, и я не готов к тому, а другого ничего и никто из них и не предложит, и то, это касается только Елизаветы, но там такой папашка, что… Впрочем, хватит ныть и жалеть себя, пойду-ка я полежу, так и время быстрее пройдёт, и раны заживут лучше. Жаль, что ни ротмистр Радочкин не зашёл, ни Кошко, ну так не до меня им сейчас, врагов нужно искать, а не по госпиталям шляться.

Так прошло несколько дней, когда ко мне пришёл первый посетитель, им оказался военный чиновник. Он опросил меня по прошедшим делам и, исписав кучу бумаги и изрядно утомив, ушёл. А вот второй посетитель, что пришёл буквально на следующий день и которому я несказанно обрадовался, оказался для меня весьма неожиданным.

— Так-так, юноша, а вот меня вы точно не ожидали увидеть⁈ — и в палату в сопровождении врача зашёл профессор Беллинсгаузен.

Я в это время сидел на кровати и вяло переговаривался с другими больными, что лежали со мной в одной палате. Оглянувшись на вошедшего, я воскликнул.

— Профессор!

— О! Вы меня узнали, господин барон! Похвально, похвально. А я смотрю, вы по-прежнему стараетесь держать себя в тонусе, то и дело, попадая в опасные ситуации? Я слышал, что у вас буквально каждый месяц что-то происходит⁈

— Да, вы правы, профессор, последнее приключение чуть меня не доконало.

— Да-да, вот об этом я и хотел с вами поговорить. Доктор, можно найти здесь комнату, в которой я смогу спокойно обсудить с бароном Дегтярёвым особенности его дара?

— Да, безусловно, — откликнулся мой лечащий врач, — пойдёмте, я отведу вас туда, где вы сможете спокойно переговорить.

— Благодарю Вас!

Профессор приглашающе махнул рукой, и я вышел вслед за ним и доктором. Довольно скоро мы добрались до какой-то комнатёнки, кажется, подсобного помещения, и разместились в ней, как придётся. Я уселся на подоконник, а профессор принялся расхаживать по комнате, то и дело, натыкаясь то на обычный табурет, то на угол стола.

— Итак, молодой человек, прошло больше полугода с того момента, как мы с вами расстались в моей лаборатории, при весьма печальных обстоятельствах. Я чуть не погиб, а вас чуть не убили, но благодаря вашей юношеской отваге и уму, вы справились и спасли и меня, и себя, что похвально и радует меня не меньше, чем вас. К сожалению, я долго провалялся в больнице, потом проходил курс реабилитации и буквально только на днях вернулся к своей обычной практике. Всё это время я думал, почему так произошло, а узнав, что вы ещё не раз попадали в похожие ситуации, принялся анализировать всю имеющуюся у меня информацию. Вернувшись в лабораторию, я поднял все записи, а также провёл ряд экспериментов, и теперь с уверенностью могу утверждать, что тогда произошёл какой-то сбой в аппаратуре, который спровоцировало постороннее вмешательство. И вот, получился такой результат, весьма неожиданный, как для меня, так и для вас.

Я молчал, внимательно слушая профессора.

— О своих выводах я доложил в жандармское управление, отвечающее за безопасность, ну и решил рассказать об этом вам лично, тем более, после моего доклада мне разрешили вас посетить. Что скажете, уважаемый Фёдор?

Я только покачал головой. Отвык уже от специфической манеры разговора профессора и, подумав, ответил.

— Я не знаю, профессор, но приключения меня не оставляют, и я иногда не знаю, что с этим делать и как реагировать. Вернее, мне уже всё равно, и я спокойно воспринимаю постоянные происшествия, приняв их, как данность.

— Гм, я думал, что вы догадаетесь и станете думать, что я тому виной?

— Нет, у меня даже мыслей о том не возникло, профессор!

— Ясно, я, как обычно, перенёс собственные мысли на других, — почесал голову профессор. — Что же, так бывает, но всё равно, я просто обязан отчитаться перед вами, и предупредить, чтобы вы знали.

— Спасибо профессор, я это учту!

— Обязательно учтите, обязательно! Вам нужно обратиться к дару и понять его!

Я чуть с подоконника не упал.

— Каким образом, профессор?