— Не уверен, что в Европе знают, что такое истинное покаяние, ваше императорское величество…

— Эй, твоё царское величество, погоди-ка за большой молот хвататься! — донеслось из глубины кузни. — Сперва с малым научись управляться! И кафтан сымай, не то мамка за дыры прожжённые заругает… На-кось передник, чтоб искры держал!

Губернатор и императрица переглянулись.

— Весь в батюшку, — проговорили оба в один голос.

О чём оба промолчали — так это о том, что совершенно точно не стоит опасаться смены курса огромного корабля по имени «Россия». По крайней мере, пока царствует этот мальчик, Пётр Второй, сын Петра Великого.

Весна ворвалась в Стокгольм не столько тёплым, тяжёлым от влаги ветром и тающим снегом, сколько поразительными слухами, гулявшими из конца в конец.

В одиннадцатом часу вечера обыватели припортовой части города слышали какую-то возню, вроде потасовки моряцкой. Кто-то даже кликнул стражу, но шум быстро унялся. А во втором часу пополуночи по городу быстро промаршировали лейб-драбанты. Связать одно событие с другим никто и не подумал. Мало ли куда гвардия идёт, может, на манёвры. Зато поутру шведская столица проснулась от колокольного звона. Собравшиеся на утренний молебен горожане с потрясением узнали, что король распустил риксдаг — за неистребимое мздоимство и пенсионы от английского посланника. Шведам сообщили, что ночью англичане передали лидерам «колпаков» золото, на чём и были пойманы… Учитывая, что в последние годы англичане притесняли шведских купцов как могли и где могли, обыватели вознегодовали и, набрав в карманы камней, пошли бить окна в посольстве Великобритании. Английские купцы — кто имел такую возможность, конечно — благоразумно поднимали якоря и отчаливали в открытое море. Не повезло тем, кто быстро отплыть не мог: тех арестовали портовые власти, ссылаясь на указ короля Карла Тринадцатого.

Дело оказалось для тёртого Содерстрёма, как выразился морской волк, «на две трубки». Когда он достоверно вышел на посредников, которые должны были передать английское золото заговорщикам, его люди — с самого что ни на есть городского дна! — втёрлись к ним в доверие. А в нужный час просто заперли тех в подвале. Посол Вильямс оказался перед дилеммой: или сворачивать операцию, или рисковать, отправляя на передачу золота своих людей. Поскольку на гессенцев было поставлено достаточно много, после недолгих, но тяжёлых раздумий посол решил рискнуть… и проиграл.

Ирония судьбы заключалась в том, что, когда простые шведы, возмущённые наглостью англичан, пришли бить стёкла в здании посольства, Вильямса там уже не было. Его по старой шведской традиции арестовали и посадили в тюрьму, а все бумаги посольские конфисковали. И кстати, разгон риксдага те же простые шведы посчитали хорошей новостью. А когда было объявлено, что сегодняшние праздничные ужины в тавернах будут оплачены от щедрот короля Карла Тринадцатого и королевы Елизаветы, восторг подданых невозможно было описать словами. Гуляли во всю ширь души. Правда, средства для оплаты этого загула взяли из реквизированных английских денег, но о том мало кто знал.

Шведы гуляли, провозглашая здравицы в адрес короля и королевы, и требовали войны. Поставить наглых англичан на место, вымести их корабли из Северного моря, а полки — из Бремена и Вердена. Для начала. Это казалось им делом на одну военную кампанию, строго по заветам Карла Двенадцатого. После и за Европу можно взяться. А там — кто знает — может, и поквитаются за Полтаву.

Королю и королеве, вернувшим престолу всю полноту власти, всё это, естественно, донесли. Карл Голштинский и Елизавета Русская только молча переглянулись. Они знали о настроениях в народе. И потому готовились к долгой войне. Англичане непросты, их в одну кампанию не заломаешь. А значит, шведам предстояли несколько лет…блестящих пирровых побед, вроде тех, что любил одерживать приснопамятный Карл Двенадцатый.

— Друг мой, Эльза, кажется, мы только что со всего маху вляпались в изрядную лужу, — негромко сказал король-голштинец по-немецки.

— Сия лужа могла быть наполнена нашей кровью и кровью наших детей, друг мой, — ответ жены прозвучал на том же языке. — Мы поступили как хорошие родители. И я уверена, что также мы поступили как добрые монархи. Выбить из голов шведов мысли о войне может только катастрофа. Блестящая, гремящая фанфарами, но — катастрофа.

— На поле полтавской баталии твой батюшка завершил историю шведской империи и начал историю русской, — сказал супруг, подумав. — Это понимаем мы с тобой, но не понимают в Европе. Они живут вчерашним днём. Им тоже нужна серьёзная встряска.

— О, друг мой, недостатка во встрясках в ближайшие годы в Европе не будет, — едко усмехнулась Лиза. — Довольно помереть королю Пруссии, как его сынок перевернёт всё вверх ногами. И лучше, ежели мы сами к тому времени выстроим армию заново.

— Ты противоречишь сама себе, Эльза. Зачем армия стране, которую ты хочешь привести в состояние сытого бюргера?

— Затем, чтоб у сего бюргера не отняли его бутерброд, друг мой. Мы не можем вечно опираться на авторитет России. На сём будут играть наши враги.

— Но шведская армия — великий соблазн начать всё с начала.

— Это словно идти меж двух пропастей по тонкому канату, друг мой. Но мы должны пройти. Обязаны.

Король и королева снова посмотрели в глаза друг другу.

— Знал бы, что так всё обернётся — отказался бы от короны, — усмехнулся Карл.

— Знала бы, что таковой путь придётся себе намечать — тоже осталась бы с тобою в Голштинии. Но уж что случилось, то случилось, — сказала Лиза. — Теперь отступление — смерть.

Спать не хотелось, но оба резонно решили, что бурный денёк, вымотавший всех причастных, обязан завершиться пусть кратким, но отдыхом. Дело было сделано. Верные офицеры проследят, чтобы стихия оставалась в контролируемых рамках. Недаром вместе с обывателями гуляли и военные, причём больше налегавшие на еду, чем на питьё. Так что можно и вздремнуть.

Завтра начнётся совсем другая жизнь.

Конец первой части.

Часть 2

1

«Это твоё наследие, сынок. Это — моя исполненная клятва. Помни: альвы данное слово всегда держат…»

Раннэиль давно пристрастилась писать нечто вроде дневника в форме неотправленных писем сыну. Рано или поздно Петруша прочитает, когда пробьёт час и над ней опустят могильную плиту. И, судя по всему, сей час уже не за горами.

Она купила сыну десять лет мира — ценой тонкой дипломатии в Европе и войны с османами, пусть и победоносной, но тяжёлой. Ценой риска разрыва отношений с Персией, когда провернула опасную, но удачную операцию по устранению выживающего из ума Надира.

Прославленного полководца схватили за руку буквально в последний миг, когда в покои мальчика-шаха Аббаса уже несли яства, щедро сдобренные отравой. Заваруха получилась знатная, но гражданской войны всё же удалось избежать. Персидские вельможи тоже хотели сохранить головы на плечах, потому приняли помощь от альва — дяди русского императора. Его казаки и уроженцы Ширвана — те, что обликом с персами были сходны — переодевшись солдатами-шиитами, быстро заставили навсегда умолкнуть офицеров Надира, готовых обрушить страну в хаос.

Аббас по сей день пишет императрице-альвийке благодарственные письма и шлёт подарки, величая матушкой. И Раннэиль не оставляет своего протеже без игрушек: одиннадцатилетний шахиншах, пока единственный мужчина из рода Сефеви, пристрастился к собирательству дорогого оружия. Сабли, ружья, пистоли тульской работы с золотой насечкой и инкрустацией драгоценными каменьями постоянно шли с караванами купцов и посольствами в Мешхед, где обретался двор Аббаса. В ответ мальчик заваливал «матушку» горами восточных тканей, книг и благовоний. А его полководцы и военные советники, не меняя обмундирования персидской армии, понемногу переучивали ту на европейский манер. Персы резонно рассудили: настало время кое-каких неотложных реформ. Причём, инструкторами зачастую выступали суровые воины в восточных одеждах и доспехах, но с бледными европейскими лицами и славянским выговором.