Домой я пришёл в девятом часу и попал в засаду.

Понял я это сразу, ещё в сенях, — потому что из избы пахло пирогами.

Пироги мать пекла по большим поводам.

Я вошёл.

За столом сидели трое: мать, тётя Валя в том же цветастом платке и незнакомая девушка лет двадцати.

— А вот и Петя. — Голос у матери был такой, какого я не слышал никогда.

Девушка встала.

Она была симпатичная, честно. Круглолицая, крепкая, с русой косой, в кофте, которую явно надела ради случая. И она смотрела в пол и краснела.

Ей было неловко до слёз. Я это видел совершенно ясно, и мне стало её жалко.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — выговорила девушка в пол.

— Галя это, — объявила тётя Валя. — Галя. Помнишь, я говорила?

— Помню.

— Она в техникуме учится. На зоотехника. Вот, приехала на выходные, я и говорю: зайдём к Марфе, чего сидеть-то.

Мать разливала чай.

Я сел, взял пирог и стал думать.

Отказаться прямо — обидеть девку, которую сюда притащили и которая ни в чём не виновата. Согласиться — влезть ровно туда, откуда я две недели выбирался.

А мать пекла пироги.

Я откусил пирог.

— Галя. — Я откусил пирог. — А вы на кого учитесь? На зоотехника?

— На зоотехника, — ответила она в стол.

— А по какому направлению?

Она подняла глаза.

— В смысле?

— Ну, у вас же специализация. Крупный рогатый, свиноводство, овцы?

— Крупный рогатый, — отозвалась Галя удивлённо.

— А кормами занимались?

— Занимались.

— Тогда скажите мне вот что. — Я отложил пирог. — У нас коровы дают две тысячи двести. А должны три с половиной. В чём дело?

Галя выпрямилась.

Красноту с неё как рукой сняло.

— Ну, первое — рацион. У вас силос какой?

— Не знаю. Плохой, наверное.

— Вот. Его когда закладывать надо, а его закладывают, когда трактор освободится. Он перекисает, и они его… — Она поискала слово. — Едят, но неохотно. И всё, привес встал.

— А ещё?

— А ещё выпас. Далеко гоняете?

— Километра три.

— Ну во-от, — протянула Галя с досадой, будто это я их гонял. — Она три километра туда, три обратно, и всё, что съела, на дорогу и ушло. А доить надо по часам, а у вас же наверняка как получится, потому что доярок не хватает, и…

Она осеклась.

Тётя Валя смотрела на неё с ужасом. Мать — с интересом.

— Извините. — Галя откинулась назад. — Я увлеклась.

— Не извиняйтесь. — Я подвинул ей чашку. — Вы правы во всём.

И вот тут случилось то, чего я не планировал.

Мы с ней проговорили сорок минут.

Про кормовые единицы, про то, что в колхозе кукурузу сеют не там, где надо, про раздой первотёлок, про то, что она хочет после техникума в институт, а её не пускают.

Тётя Валя сидела и мрачнела с каждой минутой.

Мать подливала чай и молчала.

А потом Галя посмотрела на часы, ойкнула и стала собираться, потому что ей в семь утра на автобус.

Я вышел проводить их до калитки.

И у калитки, пока тётя Валя ворчала на дорогу, Галя вдруг сказала мне тихо:

— Спасибо.

— За что?

— Со мной никто про это не разговаривает. — Все говорят: чего ты в свою ферму упёрлась, шла бы в торговлю. — Она вздохнула. — Даже тётя Валя.

— Вы в институт поступайте.

— Да не пустят.

— А вы не спрашивайте. — Я открыл ей калитку. — Вы поступите, а потом скажете.

Она засмеялась.

И ушла.

Мать я застал у печки. Она мыла посуду и гремела ею чуть громче, чем требовалось.

— Ну?

— Что «ну»?

— Мам.

Она обернулась.

— Ты чего натворил-то?

— В смысле?

— Ты с ней сорок минут про коров разговаривал!

— И что?

— Так а сватовство-то⁈ — Мать всплеснула мокрыми руками. — Валя её сюда зачем везла⁈ А ты — про силос!

Я сел на табурет и захохотал.

Хохотал долго, до слёз. Мать сначала сердилась, потом начала подхихикивать, потом махнула на меня полотенцем и села рядом.

— Мам. — Я вытер глаза. — Она хорошая. Правда хорошая, и в своём деле соображает лучше, чем половина наших специалистов.

— Ну вот и…

— И не нравится мне. — Я развёл руками. — Вот совсем.

Мать вздохнула.

— Тихонова, значит.

— Тихонова.

— Ох, Петька.

Она посидела, комкая полотенце. Потом стала складывать его вчетверо, аккуратно, по краям, хотя оно было мокрое и складывать его смысла не было никакого.

— Ты только… — Она запнулась. — Ты хоть не обижай её.

— Не собираюсь.

— Все не собираются.

Я на неё посмотрел.

Она уставилась в стол и складывала это своё полотенце.

— Мам. — Я тронул её за плечо. — Ты чего?

— Ничего. — Она встала. — Ешь пирог, вон сколько осталось.

Одиннадцатого мая перешли на культивацию.

Работа поприятнее боронования. Тянет тяжелее, зато следить надо: уйдёшь на пять сантиметров глубже — и семена лягут в сухое.

Мне дали КПС-четыре. Прицепной, четырёхметровый, с лапами.

Лапы были тупые.

Я это увидел ещё на машинном дворе, до выезда: подошёл, присел, провёл пальцем. Стрельчатая лапа должна резать землю кромкой. А эти были сточены до полукруглых, и края завалены назад.

Такая не режет, а мнёт. И тянуть её вдвое тяжелее.

— Миш. Иди сюда.

Мишка подошёл, посмотрел.

— Ну лапы.

— Потрогай.

Он потрогал.

— Тупые.

— А когда их точили последний раз?

Мишка задумался.

— А их точат?

Вот так, собственно, и жил колхоз.

Точить лапы — работа муторная и грязная. Их снимают, везут в кузню, наплавляют или проковывают кромку, потом ставят обратно. На четырёхметровый культиватор их двадцать одна штука.

Я прикинул: полтора дня. Полтора дня, которых у меня не было, потому что послезавтра начиналась предпосевная и стояли сроки.

Пошёл к Семёнычу.

Он был в мастерской, у горна — который, кстати, с тех пор как его растопил Гуров, так и не остывал. Кто-то его теперь топил постоянно, и я подозревал кто.

— Иван Семёныч.

— М.

— У меня лапы на культиваторе стёсаны.

— Знаю.

— Как знаю?

Он повернулся.

— Они у всех стёсаны. — Семёныч не обернулся. — Их с семьдесят девятого не точили.

Я сел на ящик.

— С семьдесят девятого?

— Ну. Кузнец ушёл, а новый не пришёл. — Он опять взялся за напильник. — Как ушёл, так и не точат.

— А что, некому?

— А кому.

— Гуров есть.

Семёныч перестал пилить.

Он положил напильник и посмотрел на меня — долго, снизу вверх, тем самым выцветшим взглядом.

— Гуров пьёт, — сказал он.

— Он у меня три дня назад кронштейн варил. Трезвый.

— Три дня.

— Три дня.

Семёныч помолчал.

— И чего ты хочешь?

— Хочу двадцать одну лапу наплавить за завтра. И ещё, если получится, договориться, чтоб их точили не раз в три года, а раз в сезон.

— Второе не выйдет.

— Почему?

— Потому что кузнеца в штате нет. — Семёныч подул на железку. — Единица есть, а человека нет. И пока Лобанов не пойдёт к председателю, никто на неё Гурова не поставит. А Лобанов не пойдёт.

— Почему?

Семёныч взял напильник обратно.

— Потому что тогда придётся объяснять, где кузнец был три года.

Я вышел из мастерской и постоял на солнце.

До этой минуты мне казалось, что тут обычная бесхозяйственность. Руки не дошли, всем плевать, бывает.

А выходило другое. Единица кузнеца три года пустая. Значит, три года на неё идёт фонд.

Куда идёт — я спрашивать не стал.

Лапы-то в любом случае точить надо.

Гурова я нашёл на ферме.

Он таскал мешки. Ферма стояла на отшибе, за прудом, — четыре длинных корпуса, побелённых лет пять назад и с тех пор отсыревших до серости. Пахло оттуда так, что глаза слезились.

Внутрь я не пошёл. Постоял у ворот, посмотрел.

Коровы стояли в два ряда, в стойлах. Под ними была не подстилка, а то, что от подстилки осталось, — они стояли в жиже по щиколотку. Навозный транспортёр не работал: я это понял по тому, что навоз выгребали лопатами в тачку, и этим занимались две бабы.