Архиепископ взял у Ионы корону, осыпанную бриллиантами и увенчанную большой красной шпинелью, и плавно опустил ее на голову юноши.

В ту же секунду за окнами Зимнего дворца дрогнули стёкла: ударила первая пушка с бастиона Петропавловской крепости. Затем вторая, третья, пятая… Пушечная пальба слилась в непрерывный грохот салюта, потонувший в колокольном звоне всех петербургских церквей. А на плечи молодого царя тут же накинули мантию.

— Да здравствует император Пётр Петрович! Виват! — грянул зал.

— Виват! Виват! Виват! — подхватили гвардейские полки на Дворцовой площади, и этот рёв сотряс даже невский лед. Радостно кричали не только солдаты, но и обыватели на улицах и площадях.

Пётр Петрович стоял, ощущая на голове непривычную, давящую тяжесть венца. Он поднял руку, требуя тишины, и зал послушно смолк.

— Вновь благодарю матушку-государыню за ее неустанные труды, — голос Петра звучал густо, с той самой хрипотцой, которую так хорошо помнили соратники его батюшки. — Да не пропадут втуне её многочисленные дарования: отныне быть государыне президентом Сената. Мы продолжим начатое великим отцом нашим и сбережённое матерью. Наши помыслы неизменны: дружба с теми, кто ищет мира, и сокрушение тех, кто дерзает нарушать трактаты. Господа послы! Братьям и сёстрам моим венценосным передайте: Россия не ищет чужого, но своего не отдаст ни пяди. А теперь — к делам. Держава празднует, но дела государственные стоять не должны. Служение моё продолжается!

3

К трём часам пополудни пышный праздничный обед подошёл к концу, и молодой император смог наконец укрыться в Малом кабинете, сбросив корону на стол, прямо поверх географических карт. Рядом с ним сейчас находились лишь самые близкие: мама, брат, канцлер Никита Степанович Кузнецов и его заместитель, старый лис Остерман.

Дверь тихо отворилась, и в кабинет скользнул капитан ингерманландцев — тот самый, что встречал гостей на заставе. Заляпанный дорожной грязью и подтаявшим снегом, он, согласно уставу, зажал шляпу под левым локтем и поклонился.

— Ваше императорское величество! Ваше высочество! Поезд герцогини Вандомской и экипаж графини Рейнбек доставлены в Стрельну. Размещены в Путевом дворце. Завтра к утру прибудут в Санкт-Петербург.

— Как доехали? — быстро спросила Раннэиль. — Эксцессов не было? Французы не капризничали?

— Мадам де Вандом в Риге изволила выразить неудовольствие стужей и тряской, — с солдатской прямотой ответил капитан. — Требовала жаровен с углями прямо в карету. Едва не угорели, благо наш лекарь вовремя вытащил. Принцесса же… простите, герцогиня держится надменно, но на портрет вашего величества, что висел в рижской комендатуре, глядела добрых полчаса и, кажется, осталась довольна.

— А что Фике? — оживился Павел, подаваясь вперед.

Капитан улыбнулся в усы:

— А вот сия барышня, ваше высочество, устроила форменный переполох. На почтовой станции, пока лошадей перепрягали, нашла на кухне девку-чухонку и принялась выспрашивать у неё русские слова. Записывала в книжечку каракулями и бубнила себе под нос всю дорогу: «здравствуйте», «спасибо», «хлеб», «государь». Мамаша её, графиня, бранила за неподобающее благородной даме любопытство, а девчонка только огрызалась. Характер, доложу я вам, кремень. Хоть и худа, как жердь, и нос от мороза синий.

Пётр весело расхохотался и хлопнул брата по плечу:

— Слышишь, Павлушка? Она еще до Петербурга не доехала, а уже словарь строчит! Чую, задаст она жару в Академии наук. Будете с ней вместе латынь зубрить да Ломоносова изводить.

Павел лишь слегка покраснел, но во взгляде его блеснул неподдельный интерес.

— Грамотная жена — к порядку в доме, — пробормотал он. — А с герцогиней Иоганной что делать станем, матушка? Слухи ходят, шпионка она, от прусского короля Фридриха.

Раннэиль усмехнулась своей тонкой, опасной усмешкой, от которой у придворных дипломатов обычно холодела спина.

— Фриц надеется, что через глупую цербстскую бабу сможет разнюхать наши планы относительно Силезии и Польши. Пускай надеется. Никита Степанович, — обратилась она к Кузнецову.

— Слушаю, государыня, — склонил голову канцлер.

— Приставьте к старшей графине Рейнбек самых ловких девиц из нашего тайного ведомства. Пусть поят её сладким чаем, льстят мнимому величию и подсовывают именно те бумаги, кои Фридриху читать полезно для его беспокойного аппетита. Королева Наташа ещё и подсобит со своей стороны, она у нас умница. А Фике от матери оградить. Мягко, но решительно. Ей предстоит принять православие и забыть, что на свете существует штеттинский гарнизон, где её папенька солдат по плацу гоняет… Помню я тот Штеттин: дыра дырой.

— Будет исполнено в точности, государыня, — осклабился Кузнецов. — А что касаемо французской мадам? Кардинал де Тансен через Шетарди намекает, что было бы весьма кстати подписать брачный контракт вместе с секретной конвенцией о запрете вывоза нашей корабельной древесины и канатов куда либо, кроме французских Бреста и Марселя.

Пётр Второй помрачнел. Он встал из-за стола, подошёл к окну и поглядел на замерзшую Неву. Там, сквозь морозную мглу, угадывались тёмные остовы строящихся линейных кораблей на верфях Адмиралтейства. Пока работы по ним остановлены, но по весне поставят мачты, натянут такелаж…

— Передай кардиналу, Никита Степаныч, что мачтовый лес — это не отдарок за девчонку, пусть и королевской крови, — отчеканил государь. — Гишпанцы да шведы нам за лиственницу, лён и канаты золотом платят, полновесным и вовремя. А французы норовят векселями рассчитаться, сими бумажками только в парижских нужниках подтираться. Чего они там ещё хотят? Наши полки? Хрен им! Россия не нанималась драться с англичанами за французские колонии, пусть в Версале поищут дураков в другом месте. Ежели король Луи желает видеть свою дочь императрицей — милости просим. Торговать — тоже. Но править в Петербурге будет русский император, а не католический поп.

Раннэиль посмотрела на сына, и в глазах её в который уже раз промелькнула гордость. Петруша вырос именно таким, каким хотел его видеть отец: прямым, упорным, прагматичным до мозга костей, но при этом с альвийской способностью видеть паутину связей на десятилетия вперед.

— Завтра будет трудный день, дети мои, — сказала государыня-мать, легко поднимаясь. — Две чужеземные принцессы на пороге. Им Петербург, небось, расписали краем земли, ледяным адом, населённым медведями и остроухими колдунами. Ваша задача — сделать так, чтобы они захотели назвать Россию своей родиной. А если не захотят… что ж. В монастырях на Белоозере келий много, там и для герцогинь место найдётся.

Поздний вечер опустился на Санкт-Петербург. Метель наконец улеглась, оставив после себя сугробы в сажень высотой и невероятную, звенящую тишину. Небо очистилось, и над Петропавловским шпилем зажглись колючие северные звёзды.

Пётр, оставшись один в своих покоях, сбросил тяжелый мундир. Он подошел к маленькому столику, где лежал раскрытый дневник матери — те самые письма к нему, которые она сегодня молча положила на его бюро перед уходом. Петруша пробежал глазами последние строки:

«…Власть — это не право казнить и миловать, сынок. Власть — это одиночество среди толпы. Твой отец знал это. Мой отец, твой дед — также. Я узнала это за тот десяток лет, что подарил нам с твоим батюшкой Господь, и за годы до твоего совершеннолетия. Теперь твой черёд. Не верь льстецам, не бойся врагов. Помни: слово альва — гранит, но воля русского императора должна быть ещё твёрже…»

Пётр Петрович бережно закрыл тетрадь в сафьяновом переплете.

Затем достал подаренную Павлушей подзорную трубку, подошел к распахнутой форточке и навел окуляр на юго-запад, в сторону Нарвского тракта. Оптика Михайлы Ломоносова работала безупречно, даже в ночной темноте.

Далеко-далеко, за черной полосой прибрежного леса, на фоне мерцающего снега двигалась цепочка крошечных огней. Факелы. Драгунский конвой вёл санные поезда к столице.