— Ваше королевское величество, — почтительно начал старший, Фейтель Эфраим, раскрывая кожаную конторскую книгу. — Поздравляем с блистательным покорением Силезии! Однако содержание тридцати новых батальонов в гарнизонах Глаца и Нейссе требует колоссальных средств. Казна истощена войной. Мы готовы предложить короне займ в два миллиона талеров под обеспечение соляных налогов и доходов с силезских полотняных мануфактур сроком на семь лет.

Фридрих усмехнулся, медленно покручивая флейту в пальцах:

— Займ? Под проценты? Чтобы я, король Пруссии, отдавал вам доходы с только что завоеванной провинции, пока вы станете жиреть на моих победах? Нет, господа. Ростовщичество — удел слабаков вроде венской эрцгерцогини, коя сейчас, небось, целует руки франкфуртским менялам.

Король подошёл к столу, положил инструмент и наклонился к братьям, понизив голос до зловещего шёпота.

— У меня есть для вас встречное предложение. Куда более прибыльное… и куда более патриотичное, — с намёком произнёс он.

Банкиры переглянулись.

— Мы слушаем ваше величество.

Фридрих достал из кармана две монеты. Одна — полновесный русский рубль с профилем молодого Петра Второго, чеканенный в Петербурге в прошлом году. Вторая — серебряный шведский далер королевы Елизаветы — с профилем её благоверного голштинца. Король бросил их на стол, где они со звоном закружились.

— Вы чеканите монету для прусских земель, Эфраим. Штемпели скопировать сумеете?

— Сир?.. — старший брат побледнел. — Подделка чужой государственной монеты… это… это casus belli! Если вскроется…

— А кто сказал, что это вскроется завтра? — перебил Фридрих, оскалившись в хищной усмешке. — Слушайте меня внимательно. Вы берёте серебро. Но не чистое, не имперской пробы. Вы кладёте в тигли ровно одну треть дешёвой лигатуры — меди, олова, да хоть уличной пыли, лишь бы вес монеты остался прежним, звон — почти не отличимым, а профили царя и короля — безупречными!

Король ткнул пальцем в русский рубль:

— Начеканить пять миллионов таких рублей! И три миллиона шведских далеров! Через купцов в Данциге, через контрабандистов в Польше и Курляндии, через ливонских факторов мы начнём вбрасывать эту монету в Ригу, Ревель, Выборг и Стокгольм. Мы станем скупать на эти фальшивки русское зерно, пеньку, парусину, железо!

Глаза Фридриха горели безумным, расчетливым пламенем:

— Мой шурин Петер думает, что армия держится на одних пушках. Моя дорогая свояченица Эльза полагает, что победила, заняв Лондон! Мы ударим по их карману! Когда через полгода рынки Балтики захлебнутся обесцененным серебром, когда курс настоящего русского рубля рухнет, когда полковые казначеи в Лифляндии не смогут купить фуража за порченую монету — в их тылу начнется бунт! Экономика России и Швеции затрещит по швам прежде, чем мои гренадеры сделают первый выстрел!

Эфраим вытер вспотевший лоб шёлковым платком, заворожённо глядя на блеснувшие в мерцающем свете шандалов монеты:

— Это… это грандиозно, сир. Но это требует колоссальных запасов серебра, меди и иной лигатуры…

— Силезия теперь моя! — отрезал Фридрих. — Медные рудники Нейссе работают на вас день и ночь! За работу вы получите десять процентов от всей начеканенной массы чистым серебром. Приступайте немедля. Никаких записей в книгах. Тайный монетный двор оборудовать в подвалах Шпандау. И упаси вас Бог проболтаться хотя бы своим жёнам — сгною в казематах!

Банкиры низко поклонились, забирая монеты со стола дрожащими пальцами:

— Будет исполнено, ваше величество…

Фридрих остался один. Он взял флейту, поднёс к губам и извлёк короткую, весёлую, маршевую трель.

— Ну что, братец Петер… — прошептал король в темноту. — Посмотрим, как твои полководцы станут воевать, когда за твой рубль на рынках станут давать лишь ломаный грош!

А в Санкт-Петербурге тем же утром жизнь кипела с такой яростной силой, словно империя готовилась к генеральному сражению со всем миром разом.

В Адмиралтействе пахло смолой, свежим хлебом и морозным ветром. Молодой император Пётр Второй лично принимал доклады генералитета. Никаких кружев: ботфорты, суконный мундир, пороховой нагар на пальцах после утренней инспекции батарей Кронштадта.

Перед царём стояли адмирал Сенявин и генерал-аншеф Пётр Румянцев, спешно вызванный из Риги.

— Корпус в Лифляндии готов, государь, — чеканил Румянцев, сверкая молодыми, дерзкими глазами. — Сорок тысяч штыков. Кавалерия Зорича на границе. Пушки пристреляны. Пруссаки в Мемеле нервничают, заставы усилили, но мы их сомнём в три перехода, коли прикажете.

— Не прикажу, — отрезал Пётр, склоняясь над картой. — Пока не прикажу, Петруха. Фриц сожрал Силезию, но дальше не полезет: покуда боится подавиться. Он сейчас станет пакостить исподтишка, как всякая умная лиса. Сенявин!

— Здесь, ваше величество! — рявкнул старый флотоводец.

— «Полтаву» и шесть линейных кораблей — в крейсерство к датским проливам. Демонстрировать флаг, но в драку не лезть. Датчане подписали конвенцию, но пусть видят наши пушки каждый божий день: для памяти полезно.

Пётр выпрямился, окинув полководцев взглядом, в котором сквозила несокрушимая, железная уверенность:

— Война на западе неизбежна, господа мои. Фридрих не успокоится, пока не попытается сломать нам хребет. Но начнёт её он — на наших условиях. А покуда…

Царь подошёл к малому секретеру и взял приготовленный сургучный пакет, скреплённый личной государственной печатью.

— Захар!

Озеров шагнул из тени.

— Здесь, государь.

— Сей пакет — с нарочным альвом из роты Геллана. В Ширван, лично в руки дядюшке, светлейшему князю Михаилу Таннарилу.

Пётр усмехнулся.

— Я даю дядюшке полный карт-бланш, — проговорил он, словно каждым словом намертво гвоздь в корабельную обшивку заколачивал. — На любые действия, на любые союзы с персами, на любые удары по османам, кои он сочтет полезными для Отечества. Пусть выжигает язвы на юге, пока мы готовим сталь на севере.

17

Служанка графини фон Шверин, юная Марта, скользнула в спальню королевы Пруссии бесшумно, точно мышь, уходящая от кошачьих когтей. Лицо девушки было бледнее накрахмаленного полотна ночного чепца, а руки дрожали так, что свеча в оловянном подсвечнике выписывала в воздухе дрожащие круги.

Наталья Петровна, сидевшая у туалетного столика в одном тонком шелковом шлафроке, обернулась мгновенно. В её взгляде не было и следа сонной расслабленности. Дочь Петра Великого умела мгновенно собираться, как солдат в походе.

— Говори, Марта, — вполголоса, но с той чеканной твердостью, от которой слуги вытягивались во фрунт, произнесла королева. — Что выведал твой кузен из тайной канцелярии?

— Ваше величество… — зашептала Марта, озираясь на плотно занавешенные портьеры. — В Шпандау… В подвалах старой цитадели поставили шесть тайных плавильных печей и чеканочные прессы. Монетчики Эфраимы работают день и ночь под охраной двух рот гренадер. Король приказал штамповать фальшивые русские рубли и шведские далеры. В серебро, как слышал кузен, кладут треть меди, олова или ещё чего поплоше. Пять миллионов рублей, государыня! Их собираются тайно вбросить через Данциг и Мемель, чтобы разрушить торговлю на Балтике и оплатить силезские батальоны!

Наталья медленно выдохнула.

В голове её мгновенно сложилась вся чудовищная мозаика этой топорной, но действенной стратегии мужа. Фальшивая монета чужой державы во время формального мира — полновесная причина для немедленной войны, перед которой меркли любые дипломатические обиды. Фридрих перешёл грань, решил сыграть ва-банк. И он знал, что русская царевна на потсдамском троне — не просто жена, а прямой представитель Петербурга.

Стоит Фридриху заподозрить, что тайный монетный двор раскрыт, и Наталья окажется заперта в каких-нибудь ужасных казематах прежде, чем успеет догореть свеча. Времени на рассуждения не оставалось. Действовать следовало решительно и немедля, прямо сейчас.