— Не позвалям! — взвизгнул в этот миг чей-то тонкий, пьяный шляхетский голос у самых дверей. — Сейм сорван! Вето!

Грянул согласный рев полутысячи глоток, лязг сабель заглушил стоны избиваемых, и величие Речи Посполитой в очередной раз утонуло в безумии собственной шляхты — в то время как три добрых соседа в Берлине, Вене и Петербурге уже точили ножи, с усмешкой глядя на агонию обреченного королевства.

Это был тот редкий случай, когда сытное блюдо само себя готовило для подачи к столу. Не стоило мешать, следовало лишь дождаться должного момента.

7

Зимний дворец привыкал к новым обитательницам неспешно, как привыкает старый боевой корабль к непривычному грузу в трюмах. И если при дворе покойного Петра Алексеевича иноземок меряли на аршин полезности да покладистости, то ныне за девицами наблюдали сотни глаз — от взоров русских и альвийских княжон до прищура синодских дьяков.

Адаптация двух наречённых невест пошла по путям столь несхожим, что даже в лакейских и караульнях об этом спорили вполголоса.

Фике — готовящаяся стать вскоре благоверной княжной Екатериной Алексеевной, как прочила ей тайная воля Синода к грядущему миропомазанию, — вгрызалась в Россию с яростью новобранца, берущего штурмом неприступный редут. Покои её, вопреки мольбам сосланной в дальние комнаты матушки Иоганны, не благоухали версальскими притирками. На дубовом секретере рядом со скромным лютеранским крестиком, с которым девица ещё не рассталась до православной купели, громоздились тяжёлые фолианты: славянская Псалтырь, рукописная грамматика Смотрицкого и бесконечные тетради, исписанные мелким, упрямым почерком.

Она спала не более пяти часов в сутки. Законоучитель Симеон Тодорский, человек строгий и учёный, выходил из ее комнат с лицом смущенным и просветленным: четырнадцатилетняя немка не просто заучивала православный канон, она требовала истолкования каждой догмы, вникая в тонкости исхождения Святого Духа и сокрушаясь о грехах патриарха Никона так истово, словно родилась под звон колоколов кремлевского Ивана Великого.

Царевич Павел Петрович навещал невесту ежедневно в третий час пополудни. Разговоры их, однако, меньше всего походили на нежности жениха и невесты. Юный Павел, унаследовавший от матери-альвийки математическую строгость мысли, а от отца — неутомимую жажду ремесла, приносил то чертежи уральских доменных печей, то таблицы астрономических затмений. И Фике, кутая озябшие плечи в тёплый пуховый платок, подаренный Марией Дмитриевной Кантемир, часами внимала рассуждениям о селитренном производстве и свойствах горного льна, ловя каждое слово и прилежно занося в память имена уральских заводчиков. Она инстинктивно нащупала нерв этой семьи: здесь любили не за прелесть лица, а за способность разделить имперскую ношу.

Совсем иначе протекали дни мадам Марии Луизы Елизаветы.

Французская принцесса занимала анфиладу на южной стороне, где изразцовые печи топились берёзовыми поленьями круглые сутки. Окна были затянуты двойными шёлковыми шторами: вид скованной льдом Невы и бастионов Петропавловской крепости наводил на дочь Людовика XV смертную тоску. Парижский гардероб, насчитывавший под сотню платьев, оказался мало пригоден для здешней зимы; кутаясь в соболью ротонду поверх лазурного бархата, принцесса принимала маркиза де ла Шетарди и аббата-духовника с выражением царственной скорби.

Православные молитвы давались ей тяжело. Она находила пение монахов варварским воем, от запаха восковой копоти у неё разыгрывалась мигрень, а приставленный архимандрит Иона — худой, с аскетическим пламенем во взоре, отрекшийся от мирской жизни принц, двоюродный брат австриячки Марии-Терезии, между прочим — внушал мадам суеверный ужас. Принцесса искренне считала, что приносит неслыханную жертву во славу Франции, вступая в эту схизматическую пустошь, и полагала, что одного её согласия стать российской государыней довольно, дабы весь петербургский двор упал перед нею ниц.

Истинное положение вещей ей предстояло уяснить в один из морозных предрождественских вечеров.

Пётр Второй вошел в ее Малую гостиную без доклада, застав врасплох и фрейлин, и саму принцессу. На государе не было парадного кафтана: тёмно-зелёный преображенский сержантский кафтан с начищенными латунными орлёными пуговицами, красные суконные кюлоты и офицерские ботфорты со следами свежего снега. В руке он держал не скипетр, а кожаные перчатки-краги.

Мария Луиза Елизавета, сидевшая у камина с французским романом, поспешно встала. В глазах принцессы мелькнуло раздражение: монарх великой империи явился к ней в обличье простого гвардейца! Но этикет Версаля взял верх: она склонилась в безупречном полуреверансе.

— Государь, — она тоже учила русский язык; хоть и изъяснялась через пень-колоду, но ей уже пояснили, что с наречённым женихом и его родственниками говорить следует именно на нём. — Рада видеть вас в добром здравии. Хотя признаюсь, ваш климат едва ли способствует цвету лица. В Париже в эту пору цветут поздние розы в оранжереях.

Пётр мягко улыбнулся, и в этой улыбке проступило то самое альвийское изящество, от которого даже спесивые французские дипломаты порой теряли нить беседы. Он жестом велел французским дамам удалиться. Те испуганно переглянулись, но, встретив взгляд молодого царя, бесшумно выпорхнули за тяжёлые портьеры.

— Розы — прекрасные цветы, мадам, — проговорил Пётр на безукоризненном, чистейшем французском языке, которому его столько лет учила Мария Кантемир. — Но в России розы цветут только тогда, когда земля хорошо удобрена порохом, а границы надежно защищены железом. Прошу вас, садитесь.

Принцесса опустилась в кресло, расправив складки платья. Её уязвленное самолюбие требовало реванша.

— Если вы пришли осведомиться о моих успехах в изучении православного катехизиса, государь, то спешу уведомить: ваш архимандрит слишком строг. Он требует от меня отречения от истин, в коих меня наставляли кардиналы Франции. Мой отец король согласился на союз наших держав, но не на унижение веры!

Пётр не сел. Он подошел к камину, опёрся локтем о каминную полку бесценного уральского малахита и посмотрел на невесту сверху вниз — спокойно, тяжело, по-взрослому.

— Вера ваша достойна всяческого почитания, мадам, пока она пребывает в пределах земель, где духовным пастырем является папа Римский, — ровным, почти ласковым тоном произнес он. — Однако на этой земле правят православные государи, начиная от Владимира Великого и заканчивая мной. И корона, которую вы наденете под сводами Успенского собора в Москве, освящена не папой Римским, а греческим миром, стоявшим тысячу лет, пока франки ещё носили звериные шкуры. Хотите небольшой урок истории, принцесса? Вспомните, что в ваших жилах течёт доля той же крови, что и в моих — от королевы Анны, дочери великого князя Киевского Ярослава. А сестра короля Франции Филиппа Августа, тоже Анна, была выдана замуж за византийского императора из рода Комнинов, и в Европе почитали сей брак за великую честь.

Мария Луиза вспыхнула, открыв было рот для гневной отповеди, но Пётр поднял руку — не резко, но с такой властной силой, что звук замер, не родившись.

— Я говорю это не ради пустой гордыни, принцесса. Вы молоды, прекрасны, и кровь вашего великого предка Генриха Четвёртого тоже проявляет себя. А он знал истинную цену короны. Но вы совершаете ошибку, полагая, будто прибыли в колонию, куда Версаль соблаговолил прислать наместницу. Шетарди дурно исполняет свои обязанности, если внушил вам сию мысль.

— Маркиз лишь заботится об интересах союза… — процедила она, сжимая пальцы на шелковом веере.

— Маркиз заботится о том, чтобы получить кардинальскую шапку для своего родственника и купить русские полки за дешёвую лесть, — усмехнулся Пётр, и в глазах его сверкнули искры опасного веселья. — Слушайте меня внимательно, мадам. Я говорю с вами не как деспот с пленницей, но как будущий супруг, желающий видеть в своей жене не лазутчицу версальского кабинета, а мать моих наследников и соправительницу величайшей державы мира.