— А если ведущий пропал и никто не назначен?

— Тогда берёт тот, кто первый скажет.

— А если скажут двое?

— Тогда старший.

— А если оба равные?

Ерохин посмотрел на меня и в первый раз усмехнулся.

— Тогда тот, у кого голос громче. Вы не смейтесь, товарищ капитан. У нас так и выходит.

— Я не смеюсь. Я записываю.

— А молодые у вас как?

— Как везде. Первые вылеты ничего не видят. Потом начинают видеть. Потом начинают думать, что видят всё.

— И тогда?

— И тогда я развожу их по парам заново.

Он проследил, как я пишу, и подождал, пока допишу.

— Вы это куда?

— В материал.

— С фамилией?

— С фамилией.

— Пишите, — сказал он. — Только напишите, что я это на своей эскадрилье говорю, а не на всех.

— Так и напишу.

— Вы, я слышал, теперь без подписи, — сказал он вдруг.

— Кто сказал?

— Никто. Само сказалось: бумагу привезли вы, а подписал её другой.

— Верно.

— И как?

— Работать можно.

— Ну и ладно, — сказал Ерохин, и на этом тема кончилась, и я был ему за это благодарен больше, чем за что бы то ни было в тот день.

— Я вашу строчку читал, — сказал он. — Ту, что командиру привезли.

— И как?

— Как. Слова хорошие. — Он поскрёб ногтем по колесу. — Только у нас летом тут муть до земли и садиться приходится с одной стороны. Ваша строчка этого не видела.

— Она и не должна.

— Тогда зачем она?

— Затем, чтобы вы к ней приписали своё, — сказал я. — И чтобы приписанное стояло под вашей фамилией, а не под моей.

Ерохин подумал над этим дольше, чем над всем остальным.

— Раньше вы иначе говорили, — сказал он наконец.

— Раньше я много чего говорил иначе.

— Слетать со мной завтра не хотите? — спросил Ерохин и сам себя поправил, не дожидаясь: — Не хотите. Вам нельзя.

— Нельзя.

— Я и говорю.

Для меня это прозвучало без всякого умысла — так говорят о чужой ноге, которая не гнётся.

Он встал.

— Мне пора. Придёте вечером на разбор — приходите. Только не садитесь вперёд.

— Не сяду.

На разбор я пришёл и сел, как он сказал, не вперёд, а у стены, где сидят те, кому не надо ничего говорить.

Разбор вёл Ерохин, и вёл его быстро, потому что все были злые от усталости и голодные. Гришин сидел сбоку и не вмешивался.

Разбирали два вылета. Первый разобрали в четыре фразы. На втором застряли.

— Ты почему пошёл за ним?

— Он уходил.

— Он уходил вниз. Ты за ним пошёл вниз. Кто оставался наверху?

— Никто.

— Вот и я говорю: никто.

Молодой хотел объяснить и начал объяснять, и его дослушали до половины.

— Не рассказывай, — сказал Ерохин. — Ты не виноват, ты просто не подумал. Виноват я: я тебе перед вылетом не сказал.

Кто-то в углу спросил, а как надо было. Ерохин ответил, что надо было остаться, и что он сам однажды не остался, и что тогда обошлось.

Про меня вспомнили один раз, ближе к концу.

— Товарищ капитан, — сказал кто-то из середины, — а по-вашему как?

Я успел подумать три вещи и все три не сказал.

— По-моему, — сказал я, — вам виднее. Я тут четвёртый час.

Смеха не было, но что-то в комнате сдвинулось, и дальше на меня больше не оглядывались.

Гришин на выходе задержался около меня.

— Правильно ответили.

— Я не ответ искал.

— А я не про ответ, — сказал Гришин и ушёл первым.

Лунин нашёл меня сам, поздно, когда стоянка уже стихла.

Он подошёл, посмотрел, чем я занят, и сел рядом, не спрашивая.

— Пишете.

— Пишу.

— И много уже написали за эти полгода?

— Три тетради.

— И что с ними будет?

— Не знаю.

Лунин кивнул, как будто именно этот ответ и ожидал услышать.

— У меня к вам разговор не про строчки, — сказал он. — У меня про площадку. Гришин велел проверить вашу бумагу у себя. Проверять её буду не я, но половина того, что там написано, упирается в моё.

— Во что именно?

— В то, кто и когда может выйти. У вас там сказано «при потере зрительного контакта». А у меня половина потерь контакта не от глаз и не от мути.

— А от чего?

— От того, что человек в этот момент занят машиной. Ищет причину, слушает, смотрит на приборы. Он не потому не видит ведущего, что того не видно. Он потому не видит, что смотрит внутрь.

Я перестал писать.

— Это где-нибудь записано?

— У меня записано, — сказал Лунин. — Не так, конечно. Своими словами и не там, где надо.

— Покажете?

— Покажу. Завтра с утра.

Он помолчал и спросил не тем голосом, каким говорил до этого:

— А вы сами-то летаете?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— С какого?

— С июля сорок третьего.

Лунин посчитал в уме и не сказал вслух, сколько вышло.

— Плохо, — сказал он.

— Плохо.

— Я не в том смысле, что вам плохо. Мне на вас, извините, времени жалеть некогда. Я в том смысле, что вы про машины пишете, а руками их год не трогали.

— Знаю.

— Ну знаете и знаете. Я не в упрёк. Я к тому, что завтра я вам всё покажу, а вы половину не почувствуете. И запишете то, что увидите, а не то, что есть.

Он посмотрел на мой карандаш.

Карандаш был чужой, гуськовский, я его так и не вернул. Он был короткий, обгрызенный с одного конца и мягкий, и я привык писать им, потому что он не рвал сырую бумагу.

Лунин на него посмотрел и ничего не сказал, а я не стал объяснять.

— Вы завтра тут будете? — спросил он, вставая.

— Буду.

— Тогда я вам с утра покажу вторую тетрадь. Первая пустая, я её на растопку извёл.

— Толстая она у вас?

— Тонкая. Я пишу редко.

— Почему редко?

— Потому что записывать надо то, что повторилось, — сказал Лунин. — Один раз — это случай. Два — это уже что-то. Три — это уже надо кому-то говорить, а говорить я не люблю.

Он ушёл.

Я записал у себя, что мне обещали показать вторую тетрадь, и час, на который обещали.

Двадцатого мы стояли уже под Зборовом, на площадке, которую заняли за два дня до нас и на которой ещё пахло чужим.

Бережной приехал по своей линии — смотреть, как разворачивается тыл на новом месте, — и привёз с собой Мельника, потому что Мельника, по его словам, проще было привезти, чем объяснять, почему тот остался.

Так у меня в одном месте оказались люди из трёх разных списков, и никто из них мне не подчинялся.

Пахло чужим по-настоящему: в землянках стояли не наши нары, у входа лежала не наша доска, и на стене одной из них было выцарапано что-то на чужом языке — коротко, в два слова, и никто не знал, что это.

— Может, фамилия, — сказал Мельник, который в первый же вечер это нашёл.

— Может, — сказал Бережной. — Не трогай.

Двадцать первого готовили наряд на завтра.

Готовили обычно: считали машины, считали людей, ругались из-за бензина, который пришёл, но пришёл не весь.

— Мне на завтра нужно полностью, — говорил Ерохин.

— Полностью не будет.

— Тогда скажите сколько.

— Скажу вечером.

— Вечером я уже составлю.

— Тогда составляйте на то, что есть, и переделаете вечером, — сказал начальник штаба. — Я вам не бочку жалею. У меня её нет.

Так у них шло каждый день и, судя по голосам, шло давно и без злобы.

Одна машина в этом наряде стояла с краю, и около неё с утра ходил Лунин.

Я подошёл к нему во второй половине дня.

— Что тут?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Лунин выпрямился.

— Совсем ничего — это когда я прошёл мимо. А я тут с утра.

— И?

— И я не знаю.

Он сказал это спокойно, и это было хуже любого объяснения.

— Не знаете чего?

— Не знаю, что мне не нравится, — сказал Лунин. — Я её вчера гонял и позавчера гонял. Вчера было одно, сегодня другое. Что именно другое, я вам сказать не могу. Я вам могу сказать только, что вчера этого не было.