Мой участок был на восточном краю, и там второй день шёл один и тот же спор.

— Второго места нет? — спросил я.

— Нет.

— Совсем нет?

— Совсем. Слева канава, справа деревня. Копать негде и нечем.

— Значит, через полосу.

— Значит, через полосу, — сказал он с досадой. — Я вам это вчера говорил.

— Говорили. Тогда запишите.

— Что записать?

— Что подъезд один и что он идёт через полосу. Своей фамилией и с числом.

— А толку?

— Сегодня никакого, — сказал я. — Через месяц кто-нибудь спросит, почему тут так сделано, и вы не будете вспоминать и придумывать.

Он подумал и записал. Записал коряво, в две строки, и подписался.

Через час он подошёл сам и попросил посмотреть, правильно ли написал.

— Правильно.

— Тут коряво.

— Пусть коряво.

Я эту строку уже видел — летом, у другого человека, на другом поле. Тогда её писал Бережной со слов младшего. Сейчас её писал этот, сам, и не знал, что она у кого-то уже есть.

Я ему об этом не сказал. Незачем: у него было своё поле, и предел у его строки был свой.

Мельника я увидел издали, случайно, когда шёл от одной стоянки к другой.

Он стоял с незнакомым мне лейтенантом у крыла и что-то ему втолковывал, помогая себе рукой.

Я сбавил шаг.

Не потому, что хотел подслушать. Просто мне стало интересно, о чём Мельник может так долго говорить с человеком, которого я не знаю.

— … не докладывай, что потерял, — говорил Мельник. — Потерял — это ничего.

— Как ничего? Я его не вижу.

— Ты его двадцать раз за вылет не видишь. Если каждый раз докладывать, тебя перестанут слушать на третьем.

— А когда докладывать?

— Когда поискал и не нашёл.

— А сколько искать?

— Пока не станет ясно, что не найдёшь.

— Это не срок.

— Это не срок, — согласился Мельник. — Я тебе точнее не скажу. Мне это дали без срока, и я тебе передаю как дали.

— А после доклада?

— Нижняя пара принимает группу.

— Сразу?

— Сразу. Не ждёт, пока ведущий совсем перестанет отвечать.

— Почему нижняя?

— Снизу видно, кого не хватает. В июле один раз проверили. Один раз — не правило. Но старой отметки тогда ждать не пришлось.

— Кто дал этот порядок?

Я стоял шагах в двадцати и ждал.

Мне было любопытно, что он ответит, и любопытно нехорошо: я стоял и ждал, назовёт он мою фамилию или нет.

— Ерохин, — сказал Мельник. — Доклад был мой, а порядок — его. Он сам потом написал: один вылет, пробовать дальше.

— А ты откуда знаешь?

— Я при этом был.

— И это где-нибудь есть?

— Есть. На отдельном листе, с его фамилией.

— А лист где?

— Лист у проверяющего, — сказал Мельник. — Только тебе он не нужен. Тебе нужно, чтоб ты понял. Скажи вслух.

— Потерял — ищу. Не нашёл — докладываю. Нижняя принимает группу.

— Ещё раз.

— Потерял — ищу. Не нашёл — докладываю. Нижняя принимает группу.

— Вот.

Лейтенант повторил ещё раз, уже сам и своими словами, и слова вышли другие — короче.

Мельник это услышал.

— Так тоже можно, — сказал он. — Только запиши, что сказал по-своему.

— Зачем?

— Затем, что через месяц ты это будешь кому-нибудь передавать и не вспомнишь, где чьё.

Я не подошёл.

У меня в тот час был другой конец поля и человек, который ждал меня уже двадцать минут и который, когда я дошёл, сказал, что подъезд всё равно придётся делать через полосу, потому что второго места нет.

Двенадцатого началось, и с двенадцатого всё поехало.

Началось не так, как я себе представлял. Я почему-то ждал, что это будет слышно; на нашем месте в первый день не было слышно ничего, кроме того, что все стали ходить быстрее.

Первое, что мы узнали, пришло не по связи, а с шофёром, который вернулся с дороги и сказал, что впереди пошло.

Первые сутки ещё было похоже на то, к чему мы готовились. На вторые перестало.

Дело было не в том, что что-то шло плохо. Шло как раз хорошо — быстро, слишком быстро для нас: передний край уходил, а наша бумага оставалась там, где её написали.

Тринадцатого меня спросили, будет ли готова моя проверка.

— К какому числу?

— К любому.

— Тогда нет, — сказал я. — К любому она не будет готова никогда.

Спросивший счёл это остроумием и ушёл недовольный, а я потом полдня думал, что ответил плохо, потому что ответил верно и не помог.

Тринадцатого я работал на подвижном пункте, который за эти сутки переехал дважды.

Переезжал он одинаково: грузились сорок минут, ехали два часа, разгружались час, и первые полчаса на новом месте никто ничего не находил.

После второго раза я перестал раскладывать бумаги на столе и держал всё в планшете. Это было неудобно и оказалось единственным разумным.

Схема, по которой я собирался проверять, была составлена третьего января, и третьего января она была верной.

Тринадцатого она врала в трёх местах из пяти.

— Вот тут у вас написано, что подвоз идёт по этой дороге, — сказал мне Бережной, ткнув пальцем не в карту, а в мой лист.

— Написано.

— Дороги нет.

— Как нет?

— Есть, но она теперь чужая. Не в том смысле, — сказал он, увидев моё лицо. — В том, что по ней теперь идут другие и в другую сторону. Нам туда не влезть.

— С какого числа?

— Со вчерашнего вечера.

Я вычеркнул и написал сбоку: «на 13-е — иначе, со слов Бережного».

— Ещё что?

— Ещё у вас тут стоит, что ремонт вызывают через ту же связь.

— Стоит.

— Теперь через другую.

— С какого?

— С сегодняшнего утра.

— Кто решил?

— Никто не решал. Та просто не работает.

Я вычеркнул и это.

— И третье: площадка, на которую вы собирались, уже позади. Они ушли вперёд.

— Куда?

— Не знаю. Мне сегодня сказали одно, вчера другое.

Четырнадцатого пришла бумага, в которой требовалось доложить о готовности по состоянию на третье января.

Я прочитал её дважды и пошёл искать того, кто её писал. Не нашёл: бумага шла издалека и шла долго, и к нам она приехала на одиннадцать суток позже собственного смысла.

Пятнадцатого пришло, что взяли Кельце.

Это было далеко от нас и не про нас, и всё-таки на пункте это сказали вслух и сказали дважды, потому что название было знакомое и потому что по названию стало понятно, как быстро идёт.

— Быстро, — сказал кто-то.

— Быстро, — сказал Бережной. — Только вы посмотрите, где мы.

Мы посмотрели, где мы.

Мы стояли там же, где вчера. Поле, на которое нас собирались двинуть, ещё позавчера было не наше, вчера стало наше, а сегодня уже никому не нужно, потому что всё ушло дальше.

— Так и живём, — сказал Бережной.

На пункте в те дни почти не спали, и заметно это было не по лицам, а по разговорам: человек начинал фразу и забывал её кончить, и никто не переспрашивал.

Один раз я поймал себя на том, что второй час читаю одну и ту же страницу. Вышел, постоял на морозе, вернулся и начал сначала.

— Вы что теперь будете делать? — спросил я Бережного.

— То же самое. Пять слов и разрывы между ними. Только разрывы теперь считаю в часах: сутки стали слишком крупные.

— А старые листы?

— Старые лежат. Я их не выбрасываю: по ним хорошо видно, как быстро мы себе врём.

Он посмотрел на мою схему.

— И вот что. Вы вперёд ничего не пишите. Совсем.

— Я и не пишу.

— Пишете. У вас тут на третье стоит «ожидается».

Я его вычеркнул.

Шестнадцатого я поехал на первый участок.

Площадка была новая, занятая позавчера, и ничего на ней ещё не устоялось.

Командир — я его до этого не знал — принял меня на ходу и разговаривал со мной, не переставая заниматься своим.

— Вам чего?

— Мне посмотреть, как готовите и как выпускаете.

— Смотрите. Только близко не стойте, тут сейчас будет тесно.