Задача у них стояла на четырнадцать ноль-ноль, и стояла она по вчерашнему.

Я это увидел сразу, потому что вчерашнее у них было записано, а сегодняшнего не было.

— Вы по чему работаете? — спросил я.

— По заданию.

— Задание какого числа?

— Вчерашнего.

— А сегодня оттуда что-нибудь было?

Он остановился.

— Не было.

— Совсем?

— С утра ничего.

Я мог сказать ему, как будет. У меня в голове лежала общая картина того, что происходит южнее, и по этой картине можно было построить приличное рассуждение.

Я это рассуждение начал строить и на середине бросил.

Не из принципа. Просто оно ничего не давало: я не знал ни того, где сегодня их наводчик, ни того, дошло ли горючее, ни того, стоит ли ещё та точка, на которую им идти. А без этого рассуждение было красивое и пустое.

— Запросите площадку, — сказал я.

— Какую?

— Ту, на которую идут. Пусть скажут, что у них сейчас, а не что было вчера.

— Это время.

— Это время, — согласился я. — Решать вам.

Он посмотрел на часы.

— Сколько ждать?

— Не знаю. Пока ответят.

— А если не ответят?

— Тогда вы будете знать, что не отвечают, и это тоже кое-что.

Группа в это время стояла у машин.

Сначала стояли молча. Потом начали говорить. Потом замолчали опять.

— Долго ещё? — спросил кто-то.

— Не знаю.

— А чего ждём?

— Ответа.

— От кого?

— От тех, к кому вы идёте.

— А если не ответят?

— Тогда пойдёте к тем, кто не ответил, — сказал командир.

Один из них посмотрел на меня так, как смотрят на приезжего, из-за которого стоят. Этот взгляд я за год получил раз тридцать и научился на него не отвечать.

Он отошёл, поговорил со связистом, вернулся.

— Спросил.

Ответили через сорок минут.

Ответ был короткий и неприятный: точка, на которую они шли, за ночь переменилась, а тот, кто должен был их встречать, туда ещё не перебрался.

— Кто отвечал? — спросил я.

— Их дежурный.

— Он там сам?

— Сам. И сам не знает, куда за ночь переехал тот, кто должен их встречать.

— Это тоже ответ.

— Это самый честный ответ за сегодня, — сказал командир.

— Ну вот, — сказал он потом. — Пошли бы — пришли бы в пустое место.

— Или не в пустое.

— Или не в пустое, — сказал он, помолчав. — Задерживаю на два часа.

Через час командир подошёл ко мне сам.

— Слушайте. Я сейчас держу людей в готовности из-за того, что вы мне сказали спросить.

— Из-за того, что вы решили спросить.

— Не придирайтесь.

— Это не придирка, — сказал я. — Отвечать через два часа будете вы, а не я. Значит, и решение пусть будет ваше.

Он отошёл и на полдороге обернулся.

— Всё равно из-за вас.

— Согласен, — сказал я.

Задержал он на два, потом ещё на полтора.

Группа простояла у машин почти четыре часа, злая, как всякая группа, которую держат в готовности и не пускают.

Новая задача пришла в семнадцать сорок. Её принесли на бумажке, и на бумажке было пять строк.

Командир прочитал, посмотрел на группу, четвёртый час стоявшую у машин, и сказал только:

— По местам.

Они ушли через двенадцать минут, целиком и исправными.

— Повезло, — сказал командир, когда они ушли.

— Может быть.

— Не «может быть». Повезло.

— Я запишу как было, — сказал я. — Запрос, ответ, задержка, новая задача. Без слова «повезло» и без слова «правильно».

— Пишите как хотите.

Со вторым участком вышло иначе.

Я приехал туда семнадцатого, в тот день, когда пришло, что взяли Ченстохову, и на площадке об этом успели сказать до меня.

Командир этого участка мне сначала не понравился, а к вечеру понравился.

Не потому, что он что-то сделал. Потому, что за весь день он не сказал ни одного слова в свою пользу — ни когда уходили, ни когда молчала связь, ни когда вернулись.

Там всё было хуже с самого начала, и хуже не по чьей-то вине: они перебазировались третий раз за пять дней, связь у них стояла с ночи и стояла плохо, а задачу им дали такую, что делить её было нельзя.

— Запрашивать будете? — спросил я у командира.

Он посмотрел на меня как на человека, который говорит очевидное и потому неприятное.

— Я запрашиваю с шести утра, — сказал он. — Мне не отвечают.

— Кто?

— Все. У них там своё.

— И что вы будете делать?

— Пойду, — сказал он. — Мне срок.

Он пошёл.

Я спросил, могу ли чем-нибудь помочь, и сразу пожалел: помочь мне было нечем, и он знал это лучше меня.

— Можете, — сказал он неожиданно. — Записывайте время. У меня некому.

Группа ушла в одиннадцать, и в двенадцать связь оборвалась совсем.

С земли было слышно две минуты, потом ничего.

Стартовый наряд первые полчаса работал как обычно, потом начал работать медленнее, потом перестал делать вид, что занят.

Дежурный по старту трижды ходил к связистам и трижды возвращался ни с чем.

— Что говорят?

— Говорят, что работают.

— А слышно что-нибудь?

— Слышно, что они работают.

Я стоял на этой площадке до вечера и не сделал ровно ничего полезного: у меня не было ни власти, ни допуска, ни связи, и всё, что я мог, — записывать время.

Я его и записывал. Каждые десять минут.

В четыре часа ему принесли чай. Он взял, поставил рядом и не тронул до вечера.

Вернулись они не все сразу и вернулись поздно.

Задачу они выполнили наполовину: до первой части дошли и отработали, до второй не пошли, потому что не нашли, с кем работать, и потому, что у них кончалось время.

Никто не погиб. Одна машина села на чужой площадке, потому что ближе.

— Половина, — сказал командир.

— Половина, — сказал ведущий, вылезая. — Вторую делать было не с кем. Я никого не нашёл.

— Искал?

— Двенадцать минут.

— Долго.

— Долго, — сказал ведущий. — Я поэтому дальше и не пошёл: после двенадцати минут оставалось только на дорогу.

— Двенадцать вы откуда взяли?

— По часам.

— В воздухе смотрели на часы?

— Смотрел. Меня один младший лейтенант приучил, осенью, на другой площадке. Говорил: назови время вслух, а потом посмотри.

Я не стал спрашивать, какой младший лейтенант.

Разбирали девятнадцатого, когда обе группы уже были заняты другим и когда пришло, что взяли Краков.

Разбирали не вместе: первый участок был в одном месте, второй в другом, и я в тот день ездил между ними и приехал на второй уже к темноте.

На первом мне сказали, что группа работает и что задача у них сегодня третья за двое суток.

— Вы к нам ещё приедете?

— Приеду.

— Тогда я вам скажу заранее: у нас позавчера то же самое не вышло.

— Что не вышло?

— Спросили и не дождались. Ушли по вчерашнему.

— И?

— И ничего не случилось, — сказал командир. — Дошли, отработали, вернулись. Так что вы это тоже запишите, а то у вас выйдет, будто спрашивать всегда полезно.

— Вы это где-нибудь записали? — спросил я.

— Что записал?

— Что позавчера ушли по вчерашнему и обошлось.

— Не записал. Кто ж такое записывает?

— Запишите.

— Зачем?

— Затем, что иначе в записи останется один удачный случай. И кто-нибудь простоит четыре часа там, где стоять было не надо.

Он посмотрел на меня и записал. Записал коротко, в одну строку, и подписался.

Я записал и это.

На втором участке командир сидел над своим докладом и сидел давно.

— Что писать? — спросил он, когда я вошёл.

— Что было.

— Мне надо написать про результат.

— Пишите про результат.

— Он половинчатый.

— Значит, так и пишите: выполнено частично. И что именно не выполнено.

— Меня спросят почему.

— Напишете: связь оборвалась в двенадцать, восстановлена не была, второй объект не отработан, потому что ведущий двенадцать минут искал и не нашёл.

— Двенадцать минут — это много или мало?

— Не знаю, — сказал я. — Это столько, сколько было.