Он был лет под сорок. Встал, поздоровался за руку, показал на стул. Пока я садился, он раздвинул две стопки по датам и оставил между ними пустое место.

— Ратников. Алексей Сергеевич.

— Соколов.

— Садитесь. Курить не буду, у вас глаза красные.

— Не от дыма.

— Тем более.

На столе у него лежал перечень — не бумаги, а именно перечень: список того, что́ ему передали, на двух листах, с номерами по порядку.

— Начну с главного, чтобы вы не сидели и не гадали, — сказал он. — В сорок первом Веселов проверял по вам версию, которую сам же тогда снял. Я её не возобновляю. Мне это незачем, и оснований у меня нет.

— Спасибо.

— Не за что. Это не одолжение, это факт.

Он повернул перечень к себе.

— Меня интересует другое, и я вам скажу что. Человек в двадцать два года пишет и правит методические вещи так, как их пишет человек, который двадцать лет этим занимался. Мне не важно, хорошо это или плохо. Мне важно — откуда.

Я молчал.

— Вы понимаете вопрос?

— Понимаю.

— Он не обвинение. Он вопрос о происхождении. У бумаги бывает происхождение, как у всякой вещи.

— У меня к вам будет встречное, — сказал я. — Можно?

— Спрашивайте.

— Вы это откроете официально?

— Уже открыл, — сказал Ратников. — Сегодня утром. Вы у меня проходите по предмету «происхождение материалов», и ни по какому другому.

Тогда я сказал сам.

Я рассказал про апрель сорок второго: про источник, у которого внизу мелким шрифтом стояли условия, и про четыре слова наверху, которые я оставил вместо них. Кто это сделал. Зачем. Потом — про площадку восьмого января: там этот общий текст был в ходу, машина получила поломку на земле, но причина поломки не установлена и связывать одно с другим я не вправе.

Ратников слушал и не записывал. Записывать он начал в середине и записал немного.

— Это вы мне зачем сейчас говорите? — спросил он, когда я кончил.

— Чтобы вы не тратили на это время.

— Время я всё равно потрачу. Проверять я обязан и то, в чём признаются. Особенно то, в чём признаются.

— Я знаю.

— Ещё что-нибудь такое есть?

Я подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответить честно.

— Есть.

— Сколько?

— Два.

— Скажете?

— Скажу. Не сегодня.

Он не стал давить. Он написал у себя два слова и подчеркнул одно.

— Хорошо. Не сегодня.

Потом он придвинул перечень и стал сверять его с тем, что стояло у него в углу стола: четыре пачки, перевязанные бечёвкой, и одна папка отдельно.

— Материалы чьи?

— Ваши.

— Я про то, кто их собирал.

— Собирал Веселов. Он же версию и снял, — сказал Ратников. — К нему у меня вопросов нет. И у вас пусть не будет.

— Мне это передали позавчера, — сказал он. — Я половину ещё не читал. Читаю по описи.

Он вёл карандашом по строкам и вдруг остановился.

— Вот тут интересно.

— Что?

— Не вам. Мне. — Он перечитал строку, поднял глаза и снова вернулся к перечню. — В перечне числятся три наградных представления. Возвращённые.

— На кого?

— На вас.

Я не сразу понял, что он сказал.

— Возвращённые — это как?

— Это значит, что их писали, отправляли и они вернулись обратно. Все три.

— Когда?

— Числа стоят. Все три — сорок первого года.

— Почему вернулись?

— В перечне причин нет, — сказал Ратников. — В перечне вообще ничего нет, кроме того, что они есть и что они возвращены.

— А сами листы?

— Сами листы мне не передавали. Мне передали перечень и то, что в пачках. Их там нет.

— Вы их запросите?

— Я? Нет.

— Почему?

— Потому что мне они по моему предмету не нужны. Мой предмет — происхождение материалов. Наградное представление к происхождению материалов отношения не имеет. Если я начну тянуть всё, что мне интересно, я через месяц буду заниматься чем угодно, кроме дела.

Он положил карандаш.

— А вот вы запросить можете.

— Я?

— Вы. Отдельным запросом, только на эти три листа, с числами, которые я вам сейчас продиктую. Не «прошу выслать материалы по мне», а «прошу выслать такие-то три документа». Отдельно от всего остального. Я такой запрос приму и передам дальше.

— Примете?

— Приму, — сказал он. — Только не ждите быстро и не ждите обязательно.

Он продиктовал числа. Я записал их в тетрадь, на чистой странице, и ничего к ним не приписал, потому что приписывать было нечего.

— Товарищ майор. А вы сами как думаете, почему их вернули?

— Я не думаю, — сказал Ратников. — Я не знаю. Это разные вещи, и я стараюсь их не путать. Как и вы, когда пишете, что причина не установлена.

Он прочитал моё удивление и объяснил без всякого удовольствия:

— Ваш доклад за январь я прочитал вчера. Он у вас скучный. Это хорошо.

— Скучный — это как?

— Это когда написано, что видели, и не написано, что об этом думают.

— И такие вы читаете?

— Такие — первыми. Остальные потом, и с карандашом.

Запрос я написал при нём, в двух строчках, и он его взял, прочитал и положил в отдельное место — не к пачкам.

— Идите, — сказал он. — И вот что, капитан. Тех двух вещей, которые вы отложили, я ждать буду. Не торопитесь, но и не тяните так, чтобы я узнал их сам.

— Не буду.

— Вот и хорошо.

— Я у вас надолго?

— Пока не кончится предмет.

— А когда он кончится?

— Когда установлю происхождение материалов, — сказал Ратников.

Я вышел на улицу. Было светло, и от снега резало глаза после лампы.

На площади разбирали завал. Работали медленно и почти не переговариваясь, потому что под завалом что-то было и никто не хотел торопиться.

Я постоял и пошёл искать, где переночевать.

Четвёртого марта пошли вперёд, и с этого дня всё стало считаться двумя расстояниями: сколько километров прошёл передний край и сколько прошли мы.

Мы отставали.

Отставали и ответы: ни по Никитину, ни по трём наградным листам ничего не пришло. Ратников ждал ещё два объяснения; я их не написал.

Объявили коротко, и объявлять было почти нечего: с ночи стало слышно на западе, а к утру сказали собираться. Никто не удивился. Удивляются, когда не готовились; тут готовились все и давно, каждый по своей части и в своём углу.

Наземная команда вышла ночью, и я вышел с ней. Летать мне было не на чем; смотреть я приехал в том числе и на это. Шли двумя колоннами: машины и то, что машины тащили. К утру половину прицепов волокли по дороге.

Мартовская грязь сверху оттаяла, снизу держала мороз, и колесо шло по ней до тех пор, пока не находило край мёрзлого и не садилось.

— Шесть километров с полуночи, — сказал шофёр на рассвете.

— Много?

— Как считать. Пехота за ночь сделала двадцать.

Днём пятого мы стояли час у самого простого места: ручей, которого на карте не было, разлился поперёк дороги и разлился неглубоко. Через него прошли все, кроме одной машины, и потом эту одну вытаскивали столько же, сколько шли до ручья.

— Она тяжелее?

— Она такая же.

— А почему тогда?

— Потому что она пошла второй по чужой колее, — сказал шофёр. — Первый идёт по целому. Второй идёт по разбитому. Пятый уже плывёт.

Я это записал. Ничего нового в этом не было, и записывать было нечего, но я записал.

К передней площадке вышли к вечеру пятого. Площадку выбрали и начали катать ещё до нас: там уже работали, и работали много.

Поле было длинное, с уклоном к одному краю, и с этого края стояла вода. Её отводили канавой, и канава набиралась быстрее, чем её копали.

Её катали весь день пятого и всю ночь на шестое. Работали батальонные, работали шофёры, работали те, кому по должности копать не полагалось, и никто про это не сказал ни слова.

— Слышь, — сказал кто-то у канавы. — Мы её катаем, а завтра опять вперёд?

— Опять.

— Так зачем катаем?