Карандаш дважды ломался о бумагу. Я точил его ножом и продолжал.

Дёмин вернулся, когда на странице появился первый вариант нового порядка. Он снял планшет, положил на свой топчан и не спросил про Хромова: пустое место у входа и моё лицо уже ответили.

— Что пишешь?

Я развернул тетрадь.

Он прочёл стоя. Палец остановился на словах «верхний резерв».

— Из кого? Восемь машин — это четыре пары. Одну оставим наверху, к бомбовозам пойдут шесть. Повреждённого выводить второй парой — останется четыре.

— Знаю.

— Тогда это тоже строкой. Иначе прочтут как бесплатное усиление.

Я дописал на полях: «Цена — меньше машин в первой атаке».

Дёмин сел напротив, взял обломок карандаша и на пустом листе повторил наш круг. Не ровный, каким его рисуют перед вылетом, а растянутый: повреждённая машина внутри, снаружи две пары противника, наверху оставшаяся пара.

— Соловьёв всё сделал по приказу, — сказал он. — К своему спустился. Первого отогнал. Если напишем только про резерв, молодые решат, что он сам подставился.

— Поэтому возле его имени будет: «ведомого вывел».

Я дописал. Рядом оставил пустое место для показаний спасённого лётчика. Мы оба видели бой из других углов; присваивать ему последние секунды Соловьёва было нельзя.

— Круг? — спросил Дёмин.

— Сработал как отход. Не как запрет немцу входить.

— Так и пиши. А сигнал был виден всем.

Это мы тоже внесли: два качка, снижение, повреждённых внутрь. Семеро поняли этот порядок без общей радиосети.

Дёмин долго смотрел на две фамилии сверху. Потом закрыл свой планшет.

— Гришину я доложу про резерв сам. Ты сейчас скажешь — он услышит вину вместо расчёта.

— А её нет?

— В расчёте — не должно быть.

Он вышел, оставив мне свой карандаш: мой укоротился до двух пальцев, а работа оставалась незаконченной.

Позже на постановлении ГКО я увидел ту же дату — 17 июля 1941 года. В Москве органы Третьего управления НКО преобразовали в особые отделы и передали НКВД. До нашего аэродрома новая вывеска дошла не в это утро: у Веселова оставались прежнее название должности и та же папка. Перемена догнала полк позднее.

Когда Лунин вошёл, страница была исписана донизу. Он не заглядывал через плечо. Увидел два имени сверху, стружку карандаша на одеяле и чертёж из четырёх пар.

— Гришин велел тебе спать, — сказал он.

— Допишу последнюю строку.

Я записал: «При повреждении одной пары верхний резерв прикрывает её выход. Общий сигнал — до боя».

Лунин постоял у входа лишнюю секунду. Вопрос у него был — это слышалось в паузе. Но он только опустил полог, заслонив утренний свет, и ушёл.

Поисковая команда вернулась утром восемнадцатого.

Грузовик вышел из-за леса на малом ходу. На подножке стоял красноармеец, одной рукой держался за дверцу, другой прижимал к груди планшет Соловьёва. В кузове под брезентом угадывалось длинное неподвижное возвышение.

Лётчики со стоянки подошли сами. Никто не звал. Мотористы остались у машин, но работа там тоже стихла: не звякал инструмент, не кашлял опробуемый двигатель. Слышно было, как грузовик давит траву.

Старший команды спрыгнул у штабной избы, отдал Гришину планшет и документы. Докладывал вполголоса. Машину нашли в овраге восточнее места боя. Сомнений, кто сидел в кабине, не было. О том, что осталось от И-16, капитан спросил отдельно; ответ выслушал и велел занести потерю в донесение.

Дёмин стоял рядом со мной. В руке у него была та самая тетрадь. На вчерашнем развороте под фамилией Соловьёва оставалась пустая строка для показаний спасённого ведомого.

Ведомый пришёл сам. Его И-16 со вчерашнего вечера стоял на козлах: техники сняли искромсанный элерон, под крылом лежали светлые обломки нервюр. Лётчик остановился перед Гришиным, доложил по форме, но дальше сбился.

— Не торопись, — сказал капитан. — Говори только что видел.

— После первого захода мотор у меня дымить начал. Тяга падала. Товарищ Соловьёв спустился, встал сверху-слева. Велел тянуть к своим. Первого немца отогнал. Потом ещё двое сверху пришли. Я их поздно увидел.

Он посмотрел на брезент в кузове и замолчал.

— Соловьёв мог уйти? — спросил Дёмин.

— Один — мог. Наверное. Со мной остался. Я потому и вышел.

Последнее он произнёс сердито, будто кто-то уже успел приписать ему чужую смерть. Дёмин раскрыл тетрадь на ладони. Карандаш у него задержался над строкой.

— «Мог уйти» не пишем, — сказал я. — Этого никто не проверит.

Ведомый резко повернулся ко мне.

— Я же говорю: из-за меня остался.

— Пишем: остался с повреждённой машиной, прикрыл от первого захода, ведомый вышел. Этого достаточно.

— Для чего достаточно?

Я не нашёл ответа, который не прозвучал бы обидой. За жизнь — нисколько. Для разбора — полностью.

Дёмин написал и дал лётчику прочесть. Тот прошёл строку дважды, вернул тетрадь.

— Всё так.

Под брезентом лежал человек, который сделал всё так. Эта формулировка не вернула его и не объяснила, почему вторая немецкая пара сохранила высоту, пока мы расходовали себя внизу. Зато она не позволяла превратить Соловьёва в удобного покойника, на которого можно свалить ошибку живых.

Хоронили его и Хромова к вечеру, на опушке за стоянками. Место братской могилы выбрал Гришин. Писарь ещё до построения перепроверил фамилии и звания; рядом с землёй лежала дощечка, на которой вывели две строки. Краска в фамилии Соловьёва ещё блестела.

Лунин пришёл с перевязанными ладонями и встал возле техников. Лопату ему не дали. Он раз попробовал поправить край бинта зубами; моторист рядом молча перехватил его запястье и сделал сам. Старшина не поблагодарил, только перестал мешать.

Гришин назвал обоих по имени и званию. Сказал про выполненную задачу и про уцелевшую переправу. Не сказал, что потери были не напрасны. Я был ему за это благодарен.

Когда тела опустили, отделение у края опушки дало три холостых залпа. Первый прокатился над полем и вернулся от леса редким эхом. На втором кто-то позади меня вздрогнул. Третий оказался короче остальных: одна винтовка запоздала, и отдельный сухой щелчок догнал общий уже после тишины.

Землю засыпала назначенная команда. Ведомый Соловьёва стоял рядом с Дёминым и смотрел, как исчезает брезент. Я держал пилотку в руке. Под ногтями ещё оставалась тёмная кайма после того, как мы вытаскивали Хромова из кабины; вода и щётка взяли не всё.

В старой тетради имелись два результата одного боя: Соловьёв сохранил ведомого, Хромова мы не сохранили; шесть других машин вернулись, две требовали ремонта, две не подлежали восстановлению. Из этих строк нельзя было вывести, сколько людей пара «спасла бы» при другом строе, потому что для такой арифметики не существовало второй войны, проведённой рядом при тех же высоте, солнце и решениях противника.

Я мог записать лишь то, что сделал сам: разгрузил машину прежде, чем потерял сознание, на несколько секунд открыл внешний сектор, после чего Хромов попал под очередь. Если бы я продолжил тянуть, дальше начинался не факт, а удобная пытка: успел бы; не успел бы; потерял бы сознание; убил бы нас обоих. У этой пытки было сколько угодно ответов, и ни одного проверяемого.

Раннюю разгрузку мы оставили правилом, а рядом дописали порядок подхвата внешнего сектора. Так исправляют порядок после отказа: сохраняют то, что удержало машину в воздухе, и закрывают обнаруженную щель. Моей доли в случившемся это не отменяло; следующий ведомый зато получал лишний шанс.

После команды «разойдись» люди потянулись к стоянке. Там ждали две повреждённые машины и вечерние работы. Спасённый лётчик задержался у дощечки, потом догнал нас с Дёминым.

— Товарищ младший лейтенант, — окликнул он меня. — В строке про Соловьёва так и останется?

— Останется.

— Чтоб не написали, будто оторвался?

— Не напишут.