— Я понял, спасибо вам огромное, Дмитрий Анатольевич!

— Тебе спасибо, барон Дегтярёв.

— Да мне-то за что?

— Так я, благодаря твоему делу, наконец, получил следующий чин, коллежского асессора, а Радочкин стал ротмистром, так глядишь, дослужусь и до надворного советника.

— Рад за вас, очень, а я сегодня посетил контору акционерного общества «Воздушные развлечения». Вызвали меня туда письмом, представитель сообщил, что хотят поощрить за спасение дирижабля, и предложил подписать бумаги в обмен на денежную компенсацию в сто злотых.

— Вот как? — удивлённо переспросил меня Кошко. — И что, ты подписал их?

— Нет, я отказался и ушёл.

— Угу, правильно, я наведу справки и сообщу тебе обо всём. Слышал я что-то краем уха о денежной компенсации. Правильно сделал, что ничего не подписал. А жизнь становится всё интереснее, глядишь, я себе на новое пальто заработаю. Не люблю хитрож… крючкотворов. Ладно, я тебя найду, учись, студент! — и Кошко отключился.

Положив трубку, Кошко тут же вновь поднял её и позвонил Радочкину. Поздравил его в очередной раз со званием и упомянул разговор с Дегтярёвым, отчего Радочкин долго смеялся в трубку, после чего обещал рассказать об этом своему начальнику, что и сделал в этот же день.

А дальше колёсики закрутились. Сами по себе действия юриста фирмы не противоречили букве закона, и всё бы ничего, но распоряжение о награде исходило лично от императора, и адресовано было людям такой величины, что мелочиться с двумя сотнями злотых оказалось не только низко, но и предательски подло, а подобное не спускают никому, тем более, частнику. Информация направилась дальше, к начальнику отдельного корпуса жандармов, а тот, позвонив министру финансов, передал весь состоявшийся разговор Дегтярёва с представителем фирмы.

Дальше министра финансов информация не пошла, он просто вызвал к себе одного из подчинённых и дал волю эмоциям, отчего колёсики закрутились в обратную сторону, лишая аккредитации и лицензии фирму, которая посмела ослушаться приказа императора.

На это ушла неделя, когда, одумавшись, руководство акционерного общества «Воздушные развлечения» прислало автомобиль за Дегтярёвым и, доставив его в свою головную контору, торжественно вручило ему вексель на сумму в пять тысяч злотых и пожизненный абонемент на любой вид воздушного транспорта, принадлежащего фирме.

Вследствие этого я в одночасье оказался обладателем просто огромной для меня суммы, плюс у меня ещё имелась квартира в Крестополе, доставшаяся от родителей, чего я совершенно не желал. Получается, сейчас впору задуматься о своей собственной квартире, уже в Павлограде, или эффективно вложить полученные деньги. Но я не знал, как лучше поступить, точнее, не знал, куда их вкладывать.

Я понимал, что мне помогли получить такую огромную сумму денег, а долг платежом красен. Я решил сделать подарки, так как напрямую денег никто от меня не возьмёт, потому как взятка. Пришлось вновь звонить Кошко и просить его о встрече, чтобы отблагодарить, что оказалось довольно сложным делом, я просто не знал, что ему подарить, и как это правильно сделать.

В конце концов, я передал в подарок Кошко дорогой велосипед, зная, что у него растут двое пока ещё несовершеннолетних сыновей. Подарок был с радостью принят, в последний момент я купил ему ещё и швейную машинку Зингер для супруги, чем обрадовал ещё больше.

С поручиком, то бишь, ротмистром оказалось всё сложнее, но Кошко посоветовал купить бутылку Шустовского коньяка и маузер. Да-да, тот самый, очень дорогой и престижный пистолет, на этом я и успокоился, отдарившись. С меня никто ничего и не требовал, я сделал это от души и удовлетворился, когда моим нечаянным для них подаркам очень обрадовались.

А у меня после всего осталось четыре тысячи пятьсот злотых с грошами, не считая почти не потраченной тысячи от императора. Пусть пока полежат на счёте, а к лету я решу, что делать: квартиру куплю, или ещё что.

И да, узнав адрес Елизаветы, я по совету Кошко написал ей пространное письмо, высказав просьбу о встрече, указав при этом свой обратный адрес.

Елизавета Синегреева, возвратившись после воздушной прогулки, закрылась у себя в крохотной комнатке, больше похожей на большую кладовку, и разрыдалась в голос. Эмоции переполняли её, отец, напуганный и сам на себя не похожий, остался в гостиной с матерью, шокированной не меньше остальных.

Лиза даже не помнила, как они добирались домой, перед глазами непрерывно стоял образ прекрасного юноши, что сверхчеловеческим усилием держал их жизнь в своих руках. Как это ему удавалось, Лиза не знала, понимала она лишь одно: он спас ей жизнь и сделал это вопреки всему.

Она рыдала, орошая слезами подушку, давая выход бушующим эмоциям, и делала это долго, пока не обессилила. Тогда, подняв голову от намокшей подушки, она повернулась и взглянула на себя в маленькое зеркальце, что висело в стороне от кровати, над миниатюрным туалетным столиком.

В зеркальце отразилось опухшее от слёз лицо. Тяжело вздохнув, девушка взяла с туалетного столика небольшую пуховку и начала убирать остатки слёз, припудривая нежную покрасневшую кожу. Нет, так дело не пойдёт, она молодая девушка и совсем не дурнушка. Она же понравилась юноше, иначе бы он не поменялся с ней местом!

Она ещё плохо знала мужчин, но женская интуиция подсказывала, что ни один юноша не подойдёт к девушке просто так, чтобы оказать ей подобного рода услугу. Да, уступить место в трамвае, помочь перейти дорогу или подсказать, куда идти в незнакомом месте, — это вежливость благородного человека, но отдать своё привилегированное место только ради того, чтобы она смогла посмотреть с него на окружающие виды…

Нет, на такое мало кто решится, особенно, если юноша благородный, а ее новый знакомый, несомненно, таков. Богат, а он определённо имеет, может и небольшой, но устойчивый достаток. Отсюда вывод: она ему очень понравилась, а он… а она… Тут глаза девушки стали вновь наполняться слезами.

А он остался лежать в дирижабле, когда все выбежали из него, она лишь смогла стереть кровь с его лица, и всё на этом. Она не боялась, что бомба взорвётся в любой момент, а просто хотела сделать хоть что-то для него, но подхваченная стюардом, покинула дирижабль. Что произошло с юношей дальше, она не знала, как не знала его имени.

— Лизонька, с тобой всё в порядке? — послышался тихий голос матери, после осторожного стука в дверь её комнаты.

— Да, маменька.

— Выйди тогда к нам, я посмотрю на тебя.

Лиза в очередной раз промокнула глаза ватной подушечкой и, открыв дверь, вышла к матери.

— Что с тобой, дочь? Успокойся, всё уже закончилось.

— Да, мама, я знаю.

— Пойдём, посидим вдвоём.

Вечером они собрались ужинать, и отец, обычно болтливый, сейчас мрачно молчал, размышляя над случившимся происшествием. О том, что он принялся сразу выбегать из дирижабля, спасаясь, он не думал, считая это само собой разумеющимся, правда, его осадили тогда, что не помешало ему всё равно выбежать в числе первых, не позаботясь даже о дочери и жене. Впрочем, ни жена, ни дочь не обратили на это внимания, до сих пор пребывая в шоке от пережитого.

— Да, полетали мы сегодня знатно, — наконец выразил своё мнение отец семейства.

— Еле спаслись, — поддакнула матушка.

— А я даже не знаю, что с ним, — пролепетала Лиза.

Отец не услышал её, занятый целиком своими мыслями, а мать спросила.

— С кем?

— С тем юношей, который нас всех спас.

— Кто спас? — не понял отец.

— Тот юноша, что уступил мне своё место и держал бомбу.

— Вот ещё! Ничего он не держал, а то, что место уступил, видно, блажь его была.

— Понравилась ему наша Елизавета, — вмешалась мать.

— Думаешь? — недоверчиво уставился на неё отец.

— Так и есть, — кивнула в ответ та.

— Он, может, погиб уже, — вновь тихо произнесла Лиза.

— Таких не убьёшь, знавал я одного, похожего, ух какой, из всего мог выкрутиться.