— А Шетарди-то решил с нами жульничать, — сказал Никита Степанович. — Ведь предупреждал же его покойный государь, и вы, государыня-матушка, также предупреждали.

— Призовите маркиза на вечернюю приватную аудиенцию, граф, — серебристо проговорила Раннэиль, поправив чёрную кружевную накидку.

— Вот-вот. Будем ему клистир с толчёным стеклом ставить, — подхватил молодой император. — Напомним, что давал он батюшке и матушке кое-какие обязательства, кои нынче нарушил.

— Между тем, он и мне денег давал — чтоб разузнал я, где подписанная им девять лет назад бумага, — усмехнулся канцлер. На его пальце сверкнул голубой бриллиант в дорогой оправе. — Покуда вожу его за нос, но чую: скоро он меня раскусит.

— А коли так, то надобен ли нам при дворе таковой посланник? Не попросить ли будущего тестя моего, короля Луи, о замене оного?

— Хрен редьки не слаще, — вздохнул Павлуша. — Этот хоть на крючке, а кого пришлют взамен — бог весть. Снова разузнавать, что он натворил, да на откровенный разговор вызывать.

— Что-то Шетарди дёргаться начал, того гляди, с крючка сорвётся, — подытожила мама-альвийка. — Узнай, Никита Степанович, отчего он стал столь предерзостен. А когда выяснишь, тогда и решим, высылать ли его за пределы империи, или нет… Ладно, сыны мои, о сём поговорили, теперь скажите, каковы вам невесты?

Пётр в лице не переменился, а вот Павел сразу залился краской смущения. И одно это сказало матери больше, чем сотня слов.

— Бурбоншу окрестим Елизаветой, — отчеканил старший. — Девка собою недурна, здорова, однако ума не блестящего. Наследников рожать — подойдёт, но к политике её не допускать. А немке твоей, Павлушка, следует достойное имя выбрать. Софией ей не бывать: довольно в нашем роду тётки Софьи, коя противу батюшки дважды бунтовала. Август и Фредерик на Руси отродясь не водилось. Что предложишь?

— Наталья?.. Ирина? — заговорил младший брат. — А может, окрестить Фике Анной или Марией?

— Как бы ни окрестили, лишь бы не стала она второй Феодоро — властной и порочной, — произнесла Раннэиль, напомнив сыновьям о византийской истории и императоре Юстиниане.

Внезапный негромкий стук во вторую дверь — нарочно для спешных курьеров — заставил всех вздрогнуть.

— Что там ещё стряслось… — буркнул Пётр. — Входи!

С тех пор, как Раннэиль навела порядок в канцелярии, курьеров принимали либо секретари, либо нарочитые офицеры, если вести касались дел воинских. Но если речь шла об особо важных событиях, то курьера после представления офицеру охраны провожали прямо к их величествам. Вот и сейчас в Малом кабинете объявился замёрзший молодой альв в мокром от тающего снега одеянии ширванского казака. Его Пётр уже знал: Игнатий Гребенщиков, один из тех, кого привечает дядюшка, пасынок атамана Ивана Гребенщикова. Этого отправляли в путь лишь с вестями исключительной важности.

— Ваше императорское величество, — альв поклонился по казачьему обычаю, сняв шапку. — Спешная депеша от нашего посланника в Царьграде.

Пётр нетерпеливо выдернул из рук альва-казака свёрнутую конвертом и запечатанную сургучом бумагу. С хрустом сломал печать и впился глазами в строчки, написанные ломким изящным почерком дяди.

— Вот так новость, — рассмеялся он. — Похоже, будущим летом нам с агарянами не воевать. У них новый султан — Осман, брат Махмуда. Дядя пишет — молитвенник и добрый человек, что любит ремесло больше, нежели дела государевы. А Махмуда в кафес упрятали, подалее с глаз.

— Если добрый, то сия передышка ненадолго, — мурлыкнула матушка. — Янычары скоро голодать и бунтовать начнут, так и Махмуда снова на белый свет извлекут, или иного кого из Дома Османа. Но и краткая передышка нам — дар божий. Что решишь, сынок?

Император улыбнулся, на миг снова став тем самым жизнерадостным мальчиком Петрушей, который азартно учился всему, чему мог.

— Южные крепости — усилить, — сказал он. — Покуда агаряне решат, какой султан милее их сердцу, нам время терять не резон. Миниху людей и денег дам, пусть и далее обустраивается. И дядюшке повеление отправлю, чтоб то же самое в Ширване делал. А флот у нас в Тавриде уже есть. Пора в море Средиземное выходить не как гости, а как равные. И ключ к вратам сего моря лежит в Царьграде.

— Далее иная дверь есть — Геркулесовы столпы, — напомнила она. И ключ к оной лежит в Лондоне. Не думаешь ли ты, сынок, с англичанами силами померяться?

— Коли на рожон полезут — так и померяемся, мама. Однако на англичан и иная управа найдётся. Пусть они прежде с французами намертво сцепятся… На то и жена мне пригодится, не токмо наследников рожать.

Раннэиль улыбнулась: она вырастила достойного сына.

6

— Ты как-то спросил, сынок, почему я не решилась забрать трон себе.

— А ты тогда отшутилась — мол, не приучена отнимать игрушки у собственных детей. Что же на самом деле?

— Рассуди логически и найдёшь ответ, сынок.

— Случись подобное — и тебе пришлось бы затыкать рты знатным персонам самыми жирными кусками державы, чтоб тебя на престоле утвердили в обход меня.

— Именно, Петруша. Это то, чего батюшка желал избежать любой ценой. И ты о том помни. Батюшка всю жизнь воевал с алчностью родовитых, мне их едва ли не ногами пинать пришлось, да и тебе сие наследие достанется… Если они добьются того, чего хотят, это станет началом конца империи, сынок.

— Где же выход, мама?

— В силе, сынок. Но не в силе кнута или меча, хотя и без них правителю не обойтись. Выход — в людях, коим нечего терять, кроме службы тебе. Опирайся на тех, кто вырос из пыли твоими трудами. На офицеров, выслуживших чин штыком, а не дедовскими грамотами. На мастеровых, чьи пушки бьют дальше и точнее. На купцов, что везут шёлк из Персии и чай из Китая по твоим трактам, а не через голландские фактории. На альвов, наконец — им в этом мире податься некуда, кроме как под твою руку. Разделяй их страсти, Петруша, но соединяй их выгоду. Покуда их карман и честь зависят от крепости твоего престола, они зубами перегрызут глотку любому Рюриковичу или Гедиминовичу, вздумавшему вернуть боярское всевластие.

Она мягко коснулась ладонью его щеки. Пальцы альвийки были прохладными, но в этом прикосновении таилась вековая материнская нежность.

— И главное, — добавила Раннэиль, чуть понизив голос, — помни: ты не должен оставаться для них просто персоной на троне. Батюшка был для них стихией, грозой и отцом-заступником. Я была для них Лесной Принцессой, тенью иного мира, не знающей человеческой слабости. Ты же… ты соединил в себе оба мира. Неси сие бремя с гордостью, но не забывай: для вельмож ты должен быть законом, для ремесленников и крестьян — надеждой, а для простого солдата — живым знаменем. Тогда ни одна собака не посмеет даже тявкнуть в твою сторону.

Пётр накрыл её руку своей широкой, мозолистой ладонью и крепко сжал.

— Я всё помню, мама. И батюшкины уроки, и твои труды не пропадут даром. Пусть только сунутся.

Раннэиль улыбнулась — спокойно, светло, словно сбросила наконец с плеч непомерную гранитную глыбу.

— Вот и славно, государь мой сын. А теперь ступай. Там послы уже, поди, все ногти сгрызли от нетерпения, гадая, о чём мы тут шепчемся. Пора показать им, каков русский самодержец на деле.

Вена встретила декабрь сырым, промозглым туманом, сползавшим с дунайских заводей и превращавшим имперскую столицу в унылое подобие декораций театра. Во дворце Хофбург, где каменные плиты коридоров помнили средневековых рыцарей, веяло сквозняками, с которыми не справлялись даже огромные камины.

В Малом кабинете эрцгерцогини Австрийской, королевы Венгрии и Богемии Марии-Терезии, царило лихорадочное оживление. Двадцатишестилетняя государыня, чьи плечи несли непомерную тяжесть войны за австрийское наследство, сидела за массивным резным столом, подперев точёный подбородок узкой белой ладонью. На ней было строгое тёмно-вишнёвое бархатное платье без лишних кружев: казна Священной Римской империи пуста, как карманы бродячего монаха, и королева подавала двору пример строжайшей экономии.