Один раз я видел, как к ней подошла Сычёва.

Сычёва — женщина громкая и прямая, и она подошла и что-то ей выговорила, и я на всякий случай двинулся в ту сторону, потому что от Сычёвой можно ждать чего угодно.

Мать ответила ей коротко.

Что она ответила, я не слышал, но Сычёва после этого кивнула и отошла, и больше к матери в тот день никто не подходил.

Вечером мать мне это пересказала сама.

— Сычёва спросила: правда ли, что ты отказался.

— И что ты?

— Я ей: у них своё дело, я в него не лезу.

Она помолчала.

— Она мне: «Марфа, ты дура, что не лезешь». А я ей: «Может, и дура».

Вечером в клубе были танцы.

Я пошёл, потому что не пойти было хуже.

Мне это объяснила Людка ещё в субботу, и она была права: не пойти означало бы спрятаться, а спрятавшегося у нас обсуждают вдвое дольше.

Клуб был полный.

Радиола, лампочки, дым в фойе, и Верка у двери следит, чтоб не курили в зале.

Людка была там.

Она стояла с девчонками у окна, в том же цветном платье, в котором была в июле, и она смеялась чему-то, и смеялась не напоказ.

Мы поздоровались.

Мы поздоровались через полкомнаты, кивком, и это увидело человек двадцать, и это, я думаю, было самое полезное, что мы оба сделали за весь тот вечер.

Танцевал я два раза.

Оба раза с кем попало и оба раза плохо, и в одиннадцать вышел в фойе, потому что в зале было жарко, а от папирос уже мутило.

В фойе на скамейке сидела Зина.

Она сидела одна, в пальто, с сумкой на коленях, и, судя по всему, собиралась уходить.

Я сел на ту же скамейку.

Сел я не рядом, а через полметра, и не потому, что нам было о чём говорить, а потому, что скамейка в фойе была одна и других мест не было.

Мы просидели минуты четыре.

Из зала била музыка, мимо ходили, кто-то в углу громко доказывал, что в Новосёлове клуб хуже.

Зина ничего не спрашивала.

Она не спросила ни про Людку, ни про свадьбу, ни про то, как я. Она вообще не повернула головы, и я даже не уверен, что она заметила, как я сел.

Потом она встала.

Встала, застегнула верхнюю пуговицу, взяла сумку и остановилась.

— Лыткин.

— Да?

— У вас по бригаде за октябрь сводка хорошая. — Второй результат по хозяйству. Я вам её в среду занесу.

— Спасибо.

— И вот что.

Она смотрела на меня сверху.

— По той квартальной, за третий квартал, — продолжала она, — которая по вводу жилья. Помните?

— Помню.

— Я её в феврале буду сводить с годовой.

Я сидел и смотрел на неё.

— И что?

— Ничего. Я вам говорю, чтоб вы знали.

Она поправила сумку.

— С праздником.

И пошла к выходу.

Я просидел на этой скамейке ещё минут десять.

Из зала играло, и было слышно, как топают, и кто-то в третий раз ставил одну и ту же пластинку.

Я сидел и думал, что она мне сейчас сообщила.

Сообщила она про бумагу, которую я в июне назвал вслух в кабинете правления, чтобы спасти Ганина, — про то, что дом числится заселённым с тридцать первого марта, а по акту вселение шестого июня.

То есть в феврале эти две бумаги лягут рядом.

И произнесла она это не как угрозу, не как предупреждение и даже не как совет, а ровно тем же голосом, каким сообщила про сводку за октябрь.

Просто чтобы я знал.

И ещё она в этот вечер не обронила ни слова о том, что произошло между нами в июле, и ни одного — о том, что произошло со мной в субботу.

Ни единого.

И вот это было единственное, что за весь тот день не было ни жалостью, ни любопытством, ни версией.

Домой я пошёл в двенадцатом часу.

Было холодно и очень ясно, снег ещё не выпал, земля звенела, и над селом стояли звёзды, и от клуба за мной шла музыка метров триста.

Я шёл и подводил итоги, чего в двадцать три года делать вообще не надо.

За три месяца я получил всё.

Бригаду. Сто девяносто рублей. Грамоту, которую сегодня вручили при ста двадцати человеках. Рекомендацию Лапина в кармане телогрейки, которую я так и не переложил. Уважение мужиков — то самое уважение, которое выражается в том, что тебя перестают звать пить.

Всё это я получил за девяносто восемь дней, с первого августа.

И за те же девяносто восемь дней я потерял ровно двоих.

Мишку — потому что оформил приказ и не предупредил.

Людку — потому что забыл про свадьбу на двое суток.

И тут я поймал себя на арифметике, от которой мне стало нехорошо.

Я подсчитывал.

Я шёл по морозной улице и раскладывал свою жизнь в две колонки, как раскладывает Зина приход и расход, и в одной колонке у меня стояли должность, оклад и грамота, а в другой — два человека.

И я поймал себя на том, что колонки сходятся.

Дома мать не спала.

Она сидела при лампе и, увидев меня, встала и стала греть.

— Ел?

— В клубе.

— Это не еда.

Я сел.

Она поставила передо мной, и я стал есть, и она села напротив.

— Грамоту куда положил?

— В сундук.

— В сундук хорошо. Там не помнётся.

Мы помолчали.

— Петь.

— Ну.

— Ты не думай, что я тебя виню.

— Я не думаю.

— Я тебя не виню. Я тебя в пятницу спросила и больше не буду. Я только одно скажу.

— Скажи.

Она подобрала со стола крошки в ладонь.

— Ты у меня один. Мне тебя жалко.

И встала, и высыпала крошки в помойное ведро, и пошла спать.

Ночью выпал первый снег.

Я его не видел — я спал, — но утром восьмого ноября вышел на крыльцо, и всё было белое: огород, крыши, дорога, поленница.

Село лежало чистое и новое.

За ночь снега насыпало сантиметров пять, и по улице ещё никто не прошёл, и от нашей калитки до угла тянулась ровная нетронутая полоса.

Я постоял на крыльце.

Восьмое ноября, второй день праздника, выходной, снег.

Потом я пошёл в мастерскую.

Пошёл я туда в выходной и в снег, потому что у меня на понедельник были расставлены семнадцать человек, а понедельник был вчера, и всё надо было переделывать заново.

Первые следы на этом снегу были мои.

Смотр назначили на двадцать четвёртое декабря.

Не районный — районный был в феврале, — а свой, кустовой отбор: четыре хозяйства, наше, Новосёлово, Целинное и совхоз «Восход», и от каждого по три-четыре номера, и лучшие едут дальше.

Проводили у нас.

Проводили у нас потому, что клуб у нас был больше и потому, что Пыжов за это бился в райкоме комсомола с октября и добился.

Он ходил счастливый третью неделю.

К декабрю у нас в бригаде всё вошло в зиму.

Зимой в мастерской работают так: приходят к восьми, потому что светло только с девяти, топят, и до обеда все понемногу что-то делают, а после обеда делают уже быстрее, потому что до темноты часа три.

Ремонт шёл плохо.

По плану к первому марта — одиннадцать комбайнов и девять тракторов. К двадцатому декабря у меня в работе было четыре комбайна, из них два раскулаченных на запчасти, и я знал, что эти два я не восстановлю никогда, и в отчёте они у меня стояли как «в ремонте».

Я подписывал этот отчёт каждый месяц.

Первый раз, в ноябре, я его подписывал минут двадцать. В декабре — минуты три. В январе я его подписал не читая.

Мишка со мной не разговаривал.

То есть разговаривал: «здравствуй», «дай ключ», «сделано», — и всё, полтора месяца, и я к этому за полтора месяца привык, и это было хуже всего.

С хором в декабре случился скандал.

Скандал был из-за того, из-за чего в этом клубе случались все скандалы: из-за того, кто в нём хозяин.

Началось с афиши.

Пыжов принёс из райкома бумагу с порядком проведения, и в бумаге было написано, что ответственный за проведение — заведующий сельским клубом, то есть Верка.

Верка стала составлять программу.

Она составила её так, как составляла восемь лет: сначала торжественная часть, потом художественная, в художественной сначала школьники, потом баянист Твердохлеб, потом чтец, потом хор.