— А когда?

— Когда есть чем крыть. Как у тебя сегодня. Была цифра, и оспорить её нечем.

Он пошёл к машине.

— Лыткин. — Он обернулся уже от машины. — В воскресенье ты не приехал.

Я хлопнул себя по лбу.

Он звал меня в контору смотреть карты полей. В то самое воскресенье, когда я варил лапы с Гуровым, а потом спал.

— Виноват.

— Приезжай в это. — Он сел за руль. — В девять. Карты никуда не денутся.

Домой я шёл через всё село, и меня качало от усталости.

Я думал.

Сегодня я выиграл. Впервые в этой жизни выиграл по-настоящему — не в мелочи вроде трёх лишних звеньев борон, а в кабинете, при пятнадцати свидетелях, у человека, который тут главный.

И выиграл не наглостью, а цифрой.

Всё это было замечательно. Я мог собой гордиться.

Заодно нажил главного инженера. И подставил постороннего мужика из стройбригады, которого в глаза не видел.

И ещё была одна вещь, помельче, но неприятная.

Аркадий Павлович на меня посмотрел.

До сегодняшнего дня я был для него никто — фамилия в сводке. А теперь он меня увидел и запомнил, и это работало в обе стороны.

Мать сидела на крыльце и лущила горох.

— Явился. — Мать оглядела меня. — Господи, на кого ты похож.

— Мам, я посплю.

— Иди спи.

Я дошёл до кровати и упал.

И заснул раньше, чем успел снять один сапог.

Пользуясь моментом, благодарю за внимание к моему творчеству. Если книга вам понравилась, поставьте пожалуйста лайк. Спасибо.

Двадцать девятого мая я проснулся сам, без матери и без будильника, и первым делом полежал минуты три, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к двигателю на холостых.

Ничего не болело.

Ни поясница, ни правое колено, ни плечо, которое в той жизни начало ныть годам к пятидесяти и потом ныло уже просто так, без всякого повода, к погоде и не к погоде. Я лежал, шевелил по очереди всем, что у меня было, и не находил ни одного места, которое бы отозвалось.

За окном орал петух Кузнецовых.

Петух этот был отдельная история, тянувшаяся, по словам матери, третий год. Он бил всех: чужих кур, своих кур, собак, велосипедистов и почтальоншу. Мать грозилась зарубить его каждую весну, и каждую весну Кузнецова приносила ей то банку сметаны, то рассаду помидоров, и петух оставался жить.

Я встал, натянул штаны и вышел в сени.

Один сапог стоял у порога, второй валялся посреди комнаты, и я вспомнил, как заснул.

— Явился вчера. — Мать гремела чем-то у печки. — Упал и лежит. В одном сапоге. Я думала, помер.

— Не помер.

— Вижу, что не помер. Садись.

На столе была картошка, три яйца, кринка молока и полбуханки. Я сел и съел всё это минут за шесть, и мне после этого хотелось ещё.

Мать смотрела на меня через стол, подперев щёку.

— Ешь как конь.

— Голодный.

— Батя твой так ел. — Мать собрала со стола скорлупу в ладонь. — С работы придёт и половину чугунка. Я ругалась.

Она понесла скорлупу курам.

— Трава, — объявила мать от печки.

— Что трава?

— За огородом трава по пояс. Скосишь.

Литовку я нашёл в сарае, за хомутами, и она была тупая до состояния палки.

Я вынес бабку и молоток на солнце, сел на чурбак у поленницы и стал отбивать.

Отбивать косу — дело нудное и приятное. Ставишь бабку в колоду, кладёшь полотно, идёшь молотком от пятки к носку мелкими частыми ударами, чуть с оттяжкой, и слушаешь звук. Пока звук глухой — жало толстое. Когда пойдёт звонкий и высокий — отходи, а то пережмёшь и полотно поведёт волной.

Отец отбивал так же, только под левую руку подкладывал тряпку. Зачем — не знаю до сих пор. Я подложил тоже.

Мать вышла на крыльцо с тазом и постояла, глядя, как я работаю.

— Кто тебя научил?

— Не помню. Ты и научила, наверно.

— Я косу отбивать не умею, — фыркнула мать и ушла.

Я потом ещё минут пять сидел и думал, зачем соврал, и не придумал.

Точил на бруске, с водой, водя от пятки, и попробовал ногтем: брало.

Трава за огородом стояла и правда высокая — пырей, лебеда, что-то с белыми зонтиками, и в самом низу, у забора, крапива в мой рост. Я взял пониже, встал в позицию, повёл.

Первый прокос вышел рваный, второй чуть ровнее, а к пятому у меня в руках включилось то, что не выключается. Пятка идёт по земле, разворот от бедра, шаг под левую, и трава ложится валком налево, ровно и с шорохом.

Я прошёл вдоль забора, развернулся и пошёл обратно.

Солнце грело спину, рубаха прилипла между лопаток, пахло срезанной травой — этот запах, кажется, единственное, что вообще не меняется ни в какой жизни. Где-то за огородами мычало. У Кузнецовых опять орал петух.

Я косил час с небольшим, потом поставил литовку к забору и пошёл за водой.

В той жизни я бы после такого часа сидел на этом чурбаке до вечера и просил не разговаривать.

— Дядь Петь!

У калитки стоял Пашка.

Он стоял с удочками — двумя, связанными вместе, — и с видом человека, который сорок минут собирался с духом.

— Чего?

— Ничего. — Пашка потоптался. — Так.

— Пашка.

— Ну на речку, — выговорил он. — Все ж отдыхают.

Я посмотрел на скошенное, на нескошенное и на солнце.

— Мам! Я на речку!

— Крапиву дорежь!

— Вечером!

— Знаю я твоё вечером, — сказали из сеней, и это означало, что можно идти.

По дороге к нам прицепился Мишка.

Мишка прицепился на середине улицы, вышел из своей калитки в майке и с папиросой, посмотрел на нас и пошёл рядом, ничего не спрашивая.

— Червей копали?

— Копали.

— Мало.

— Нормально.

— Мало, — с удовольствием повторил Мишка. — Я тебе говорю, там сейчас чебак идёт стеной. Стеной! На той неделе Твердохлеб взял ведро.

— Ведро?

— Ну не ведро. — Мишка затянулся. — Полведра. Он врёт, конечно.

Речка у нас была так себе — мутная, тихая, с илом и с ольхой по берегам, а под ольхой всегда сумрак и комары. Ниже переката был омут, метра три глубиной, и на этом омуте село рыбачило лет сто.

Мы устроились на берегу, размотали, закинули.

И часа полтора ничего не происходило.

Вода стояла, поплавки стояли, солнце ползло, слепни грызли Мишку — он был из тех людей, к которым слепни идут специально. Пашка сидел неподвижно, как приклеенный, и смотрел на поплавок так, будто от этого поплавка зависела вся его дальнейшая биография.

Я лежал на спине и смотрел в небо.

Небо было высокое, с редкими белыми клочьями, и по нему медленно тащился коршун.

— Петь.

— М.

— А правда, что ты председателю на планёрке ответил?

— Ответил.

— И чего?

— Ничего. Сказал садись.

Мишка помолчал, переваривая.

— Не, ну ты даёшь, — сказал он с уважением. — Я бы обделался.

— Ты бы не обделался.

— Обделался бы, — твёрдо повторил Мишка. — Я один раз с медведем встретился, и то не так испугался.

Пашка обернулся.

— С каким медведем?

— С обыкновенным. — Мишка выплюнул папиросу в воду. — В восьмидесятом, за Кривым логом. Здоровый, зараза. Вот такой.

Он показал рукой на уровне своей груди.

— Ты в прошлый раз ниже показывал, — заметил я.

— Так я ж отходил уже. Он вставал.

У Пашки дёрнуло.

Он подсёк — рано, конечно, и слишком резко, — и вытащил чебака граммов на сто, и этот чебак сорвался у самого берега, шлёпнул хвостом и ушёл.

Пашка сел и стал смотреть в воду.

— Рано дёрнул, — сказал Мишка.

— Я знаю.

— Ты жди, когда он поведёт.

— Я зна-аю.

Я подошёл, сел рядом на корточки и переделал ему оснастку: поднял грузило, укоротил поводок, поставил поплавок глубже, чтобы наживка шла у дна, а не гуляла в толще.

— Смотри. Он тут не хватает сверху, он тут по дну ходит. Тебе надо, чтоб червяк по дну волочился.

— А почему?

— Потому что ил. — Я подумал. — Он в иле кормится. Мотыль там всякий. Не знаю, что там ещё.