— А вот этого не пишите.

Он остановился.

— Почему?

— Потому что вы этого не знаете.

— Как не знаю? Я вот только что…

— Вы знаете, что сегодня одна машина не пойдёт, потому что ей нет пары. Это вы видели своими глазами и это можно написать. Всё остальное у вас — из листов, а листы за сегодня ошиблись дважды, и оба раза при вас.

— Значит, ничего не писать?

— Писать то, что установили. И писать, чего не установили.

Сазонов опустил руку.

— Вы понимаете, что это опять маленький результат?

— Понимаю.

— Опять.

— Опять, — сказал я.

Третьего мы снова сводили листы с тем, что увидели на площадке. Подписывающий приехал только вечером четвёртого; тогда и собрали общий разбор.

Вечер был длинный и светлый — первый по-настоящему длинный вечер той весны, когда в комнате ещё можно читать без лампы, а во дворе уже пахнет пылью, остывшей за день травой и бензином от машины, которую кто-то заводит у самого крыльца третий раз подряд и никак не заведёт.

Комната была та же, и на доске всё так же стояли не стёртые слова, и кто-то за эти дни дописал под ними что-то своё, а потом стёр рукавом, но не до конца.

Старший доложил первым.

Он не стал ни оправдываться, ни объяснять, что все так считают. Он сказал, что считал по машинам, что это его решение, что вывод внизу он написал сам и что вывод оказался не подтверждён.

— Признаю, — сказал он. — Считал не то. Готовность — это не только железо.

— Как надо было?

— Надо было считать по тому, кто сегодня может сесть и пойти. А я такого счёта не веду, потому что мне его негде вести: у меня для машин есть графа, а для людей на конкретный день её нет.

Он сказал это спокойно, и мне стало неудобно, потому что это была наша с Сазоновым работа — найти, а его работа была делать своё дело в тех графах, которые ему дали.

— Сазонов.

Сазонов доложил, и доложил хорошо: отдельно — что установлено на площадке, отдельно — что вышло по листам, и отдельно — что листы за один день дважды разошлись с тем, что стоит на земле.

— Вывод?

— Вывода нет, — сказал Сазонов после паузы. — Есть один установленный случай: подготовленная машина не может выйти, потому что ей нет допустимой пары.

Сазонов набрал воздуха, чтобы сказать что-то ещё. Я увидел это раньше, чем он начал.

— У нас всё, — сказал я.

Он посмотрел на меня зло и закрыл рот.

— Один случай — это не готовность группы.

— Не готовность, — сказал я. — Это граница.

— Объясните.

— Число исправных машин — это верхняя граница готовности. Не готовность. Сколько из них сегодня может выйти, зависит от людей и от условий этого дня. Внизу этой цифры нет, и придумывать её я не буду.

— А кто-нибудь может?

— Кто-нибудь может написать красивую. Я такую видел не раз, и я такую сам однажды написал.

Тот, кто подписывал, посмотрел на меня, но спрашивать не стал.

— Что предлагаете?

— Ничего не предлагаю, — сказал я. — Я говорю, чего не хватает. Решать не мне.

— А если я вас всё-таки спрошу?

— Тогда скажу так: рядом с числом машин должно стоять, из скольких экипажей оно сегодня обеспечено, и кем это считано. Если счёта нет — так и писать: нет.

— А кто будет вести этот счёт? — спросил он.

— Тот, кто ведёт машины, — сказал старший от стены. — Больше некому. Только дайте мне графу и дайте время, которое я на неё потрачу.

— Времени я вам не дам.

— Тогда я буду вести её плохо.

— Ведите плохо, — сказал подписывающий. — Плохо — это уже что-то. Сейчас у меня по этому месту ноль.

— А если сегодня прикажут — она пойдёт? — спросил подписывающий.

— Пойдёт, — сказал старший. — Одна. И это будет уже не моя ошибка.

— А чья?

— Того, кто прикажет. Я запишу, что выпустил одну, и напишу, по чьему приказу.

Он подумал.

— Это будет некрасиво выглядеть.

— Будет, — сказал старший от стены. — Зато у меня появится, куда это писать.

Записали так: в рабочем плане у готовности появилась вторая строка — про людей и про день, и появилось место, где ставится, чем эта строка подтверждена. Подписал не я. Подписал тот, кому положено, и подписал он не сразу, а прочитав.

— Вы мне не дали договорить, — сказал Сазонов, когда все выходили.

— Не дал.

— Я хотел сказать, что у них лист заполняют с вечера. Это же и есть причина половины расхождений.

— Это верно, и это надо было сказать. Только вы собирались сказать не это.

— А что?

— Что он считать не умеет.

Сазонов помолчал.

— Ну и умеет он плохо, — сказал он наконец.

— Он считает тем, что ему дали. Мы сегодня это и записали. Больше нам не за чем было приезжать.

Уже в темноте, во дворе, Сазонов сказал, что в следующий раз поедет один и напишет так, как сочтёт нужным.

— Пишите, — сказал я.

— И напишу.

Сазонов сложил листы в ту же стопку, с оговорками сверху. Я заметил и ничего не сказал.

Подпись мне не вернули, и никто об этом не заговорил. Я и не ждал: с марта прошло полтора месяца, а не полтора года.

Пятого утром мы уезжали.

Крайняя машина всё так же стояла у опушки. Пары ей за эти дни не нашли, и работы у неё не было, и её решили не держать в готовности зря.

Техник надевал на неё чехол.

Он делал это один и делал долго: этот чехол обычно надевали вдвоём, а одному приходилось обходить кругом и подтягивать по очереди то с одной стороны, то с другой.

Май и июнь я проездил по площадкам и к концу июня знал про лётный порядок больше, чем в январе, и всё меньше понимал, где он кончается.

Он кончался не там, где я привык. Он кончался не в кабине и даже не на полосе, а где-то дальше — там, куда я до сих пор не смотрел, потому что смотреть туда было не моё дело и потому что смотреть туда неинтересно.

Тридцатого июня мне сказали: части Двадцать третьего района авиационного базирования передают из Семнадцатой воздушной в нашу, Вторую. Поедете с колонной.

— С какой колонной?

— С наземной. Переходит район базирования. Вам туда.

— Что смотреть?

— То же самое, — сказал старший инспектор. — Только с другого конца.

Колонна собиралась с ночи и вышла позже назначенного.

Мне выделили место в кабине третьей машины, и я от него отказался и сел в кузов, к людям: из кабины видно дорогу, а из кузова — колонну.

В кузове ехали шестеро и всё, что не влезло в другие машины. Меня посадили на ящик у заднего борта и первые два часа не замечали.

Потом заметили.

— Товарищ капитан, вы к нам надолго?

— До места.

— А потом?

— А потом обратно.

— Значит, ненадолго, — сказал тот, кто спрашивал.

— А вы лётчик?

— Лётчик.

— А чего с нами?

— Смотрю.

— На что тут смотреть?

— Вот и я думал, что не на что, — сказал я.

На этом моя биография их перестала занимать.

— Слышь, а правда, что нас передают? — спросил кто-то в углу.

— Правда.

— Кому?

— Другой армии.

— А нам-то что?

— Нам ничего. Дорога та же.

— А начальство?

— А начальство новое.

— Значит, опять всё сначала объяснять.

— Тебе объяснять? — сказал сосед. — Тебе и старое ничего не объясняло.

Посмеялись и замолчали, потому что смеяться в кузове на ходу неудобно: язык прикусишь.

Ехали медленно. Не потому, что дорога была плохая — дорога была как раз сухая, — а потому, что колонна идёт со скоростью того, кто в ней хуже всех.

Хуже всех шла шестая машина. Она грелась. Её останавливали, ждали, доливали воду, ехали дальше и через час останавливались снова.

Её чинили не спеша и грамотно. Один лез под капот, второй держал, третий стоял рядом и говорил, как надо, и его не гнали, потому что он говорил в основном правильно.

— Долго? — спросил кто-то из головной.

— Пока не остынет.

— А потом?