Нас с Сазоновым отправили проверять готовность одной группы. Формально ехал Сазонов, а я ехал с ним, потому что подписывать мне было нельзя, а смотреть — можно.

— Вы у меня в дороге не молчите, — сказал Сазонов в машине. — Я потом не вспомню, о чём думал.

— Вы вслух думайте.

— Я вслух и думаю. Вы этого просто не заметили.

— Знаменатель собрали?

— Собираю. У меня теперь на это отдельная тетрадь: чего мне не дали и кто именно не дал.

— И как?

— Толстая, — сказал Сазонов. — Толще той, в которой то, что дали.

Приехали к обеду.

Штабная комната была в школе — не в той, где стояла медицинская служба, а в другой, поменьше, где сохранилась доска и на доске остались написанные мелом слова, которых никто не стирал.

На доске стояло: «Задание на дом» и дальше два номера. Кто-то из наших дописал сбоку своё и стёр, но стёр плохо.

Нас принял старший. Фамилию я называть не буду: он ни в чём не виноват больше многих людей, которые в тот месяц писали бумаги.

Он был немолодой, усталый, говорил ровно и не спешил.

— Готовность у нас по группе такая, — сказал он и назвал число исправных машин. — Из них к работе готовы все.

— К какой работе? — спросил Сазонов.

— К той, которая будет.

— А какая будет?

— Мне не сказали, — сказал старший спокойно. — Мне сказали доложить готовность. Я доложил готовность.

— А если задача окажется не та?

— Тогда я доложу заново. Мне не жалко, я доложу хоть трижды. Только считать я всё равно буду тем, чем мне дали считать.

— А чем у вас считается?

— У меня есть графа на машины. Графы на людей на сегодняшний день у меня нет. Есть список личного состава, но он про месяц, а не про сегодня.

— Вам эту готовность куда?

— Наверх.

— А оттуда?

— А оттуда мне ничего не возвращается, — сказал старший. — Обратно приходит только задача.

Он подвинул нам лист. Лист был написан аккуратно, в две колонки, и внизу стоял вывод в одну строку: группа к выполнению задачи готова в полном составе.

— Как считали? — спросил я.

— По машинам.

— То есть?

— Механик докладывает, машина исправна — я её считаю. Машина не исправна — не считаю. Так считают везде.

Такой счёт я уже видел, и в нём была своя логика: машину можно потрогать, а за её состояние здесь отвечал один человек.

— А люди? — спросил я.

— Люди при машинах.

— Все?

Он посмотрел на меня.

— Товарищ капитан, вы у меня хотите спросить что-то конкретное. Спрашивайте конкретно, я отвечу.

Он был прав, и мне это понравилось.

— Хочу, — сказал я. — На каждую исправную машину у вас есть человек, которому сегодня можно на ней лететь по этой задаче?

Он помолчал.

— Должен быть.

— Это не ответ.

— Это честный ответ, — сказал он. — Я вам сейчас скажу «да», а вы через час найдёте одного, у которого что-нибудь не так, и я буду выглядеть дураком. Я вам говорю: должен быть. Проверять — ваше дело.

— Вывод внизу я снимаю, — сказал я.

— На каком основании?

— На том, что он не следует из ваших двух колонок.

— Он следует из моего опыта.

— Опыт в колонках не стоит.

— А где он стоит?

— Нигде, — сказал я. — В этом и беда, и не ваша.

— Так снимайте, — сказал старший. — Вы?

— Я не подписываю. Я говорю, что этот вывод не подтверждён тем, что у вас в двух колонках. Подтверждать или снимать будет тот, кто подписывает.

Сазонов посмотрел на меня и ничего не сказал. Закрытая авторучка у него остановилась над листом: он приехал за результатом.

— Дайте первичные листы, — сказал он.

— Вы на меня не обижайтесь, — сказал старший, когда мы уже поднимались. — Я вам сейчас всё вынесу. Только имейте в виду: я вам вынесу то, что у меня есть, а не то, что вам нужно.

— Мы разберёмся.

— Разберётесь, — сказал он. — Все разбираются. Потом уезжают, а графа остаётся какая была.

Первичные листы носили двумя заходами.

Сазонов работал быстро и в этот раз не раскладывал пасьянсом, а сводил всё в стопки; стопки у него получались неровные.

Я в это не лез. Я сидел рядом и читал журнал по вылетам, и мне хватало.

Через час он поднял голову.

— Не сходится.

— Где?

— Везде. Смотрите.

Он развернул ко мне два листа.

По одному выходили машины. По второму — люди: кто вернулся когда, кто сколько был в воздухе за сутки, кто на чём ещё не летал, кого не выпускают на эту задачу, кто числится, но со вчерашнего дня в другом месте.

— Машины стоят все, — сказал Сазонов. — А сесть в них сегодня некому. Не во все.

— Насколько не во все?

— Сейчас скажу.

— Не говорите сейчас, — сказал я. — Скажете, когда проверите на площадке.

— Зачем на площадке? У меня всё тут.

— У вас тут бумага. Бумага говорит, что человека нет. Может, он есть и просто не записан. Может, его нет вторые сутки, а записан он как есть. Пойдёмте посмотрим.

— Вы мне не верите?

— Верю. Поэтому и хочу, чтобы вы не ошиблись.

Он собрал листы в неровную стопку и пошёл первым. До площадки ни разу не обернулся.

На площадке пахло пылью и травой, и трава уже была высокая по краям, у самой опушки.

Машины стояли в ряд. Их действительно было столько, сколько стояло в первой колонке.

Мы пошли вдоль ряда.

— Этот чей?

— Мой.

— Летал сегодня?

— С утра.

— Ещё пойдёшь?

— Скажут — пойду.

— А если не скажут?

— Тогда не пойду.

Так мы дошли до середины, и на середине выяснилось, что двух человек из списка тут нет.

Одного нашли через десять минут: он был у бочек, помогал, и в листе стоял отсутствующим, потому что вчера уезжал и вернулся ночью, а лист заполняли с вечера.

Второго не нашли вовсе. Он числился своим и своим считался, а на самом деле второй день сидел у соседей и ждал попутной; на площадке об этом говорили как об известном, а в бумаге этого не было.

Так мы обошли весь ряд.

— Видите, — сказал я.

— Вижу, — сказал Сазонов. — Это ничего не меняет.

— Меняет. Бумага сегодня ошиблась дважды, и оба раза в разные стороны. Значит, ею одной вы ничего не докажете.

— Всё равно не сходится.

— Всё равно не сходится, — согласился я.

Крайняя машина стояла отдельно, ближе к опушке, и была готова полностью: заправлена, снаряжена, чехол снят, и техник ходил вокруг неё, находя себе дело.

— Эта? — спросил Сазонов.

— Эта, — сказал техник. — С утра.

— И что?

— И ничего.

— Почему стоит?

— Потому что одна.

Он сказал это без всякой обиды, как говорят о погоде.

— С какого числа готова?

— Со второго.

— И всё это время стоит?

— Стоит.

— И вы её каждый день?

— Каждый день. Проверяю, прогреваю, закрываю. Это моя работа, я на неё не жалуюсь.

— Лётчик есть?

— Лётчик есть. Вон сидит.

Лётчик сидел на ящике в тени и разбирал что-то мелкое, разложив на коленях тряпку.

— Слетать можете? — спросил Сазонов.

— Могу.

— А почему не летите?

— Не с кем.

— Как это?

— Так это. Одному нельзя, а второго на сегодня нет. Кто есть — те уже отходили или им сегодня нельзя.

— А завтра?

— А завтра посмотрим.

— Давно так сидите?

— Третий день.

— И что делаете?

— Вот это. — Он показал на тряпку с мелочью на коленях. — Разбираю, собираю. Потом опять разбираю.

— Проситься не пробовали?

— Пробовал. Сказали: жди пары.

— И ждёте.

— И жду. Мне тут не хуже, чем в воздухе. Только скучнее.

Он сказал это так, что мне показалось: убеждает он не нас.

Сазонов постоял над ним, потом посмотрел на машину, потом на меня.

— Вот, — сказал он. — Вот же оно.

— Вот, — сказал я.

Он вынул листы и начал что-то отмечать прямо стоя, и рука у него шла быстро.

— Я напишу, что готовность завышена, — сказал он.

— Напишите.

— И на сколько.