— И что вы знаете?

— Что вы этим не торговали, — сказал он. — Ни разу. Даже когда было выгодно.

Он завязал последнюю пачку и ушёл, и больше я его в тот день не видел.

Старший инспектор остался.

— Теперь про вас, — сказал он.

— Слушаю.

— По службе. Продвижение, которое готовилось, отложено. Не отменено, а отложено, без срока.

— Понял.

— Не понимаете, но это неважно. Дальше. Общего допуска к проверкам вам не дают. Работать будете по конкретным задачам: одна задача — одна бумага — один срок.

— Кто решил?

— Не я, — сказал он. — Я предлагал иначе. Мне сказали, что при формулировке «не установлено» иначе нельзя, и, если честно, они правы.

— Я не спорю.

— Вы никогда не спорите с тем, что справедливо, — сказал старший инспектор. — Это в вас самое неудобное.

— А если я всё-таки когда-нибудь объясню?

— Тогда придёте и объясните.

— И что будет?

— Вам, скорее всего, не поверят, — сказал он. — Но в это дело запишут.

— Мне про продвижение где-нибудь скажут вслух?

— Уже сказали. Вслух и один раз. Больше не скажут.

— А в бумаге?

— В бумаге ничего не будет, — сказал старший инспектор. — В бумаге просто не будет представления. Это самая тихая вещь на свете: то, чего нет.

Он вынул из планшета лист.

— Задача на апрель. Одна. Проверить готовность двух площадок к переносу и записать, чем каждое условие подтверждено.

— Числа тут?

— Тут.

— Когда выезжать?

— Завтра.

Я прочитал задачу дважды. В ней было четыре строки, и обе площадки я не знал.

Вечером я вышел на улицу и постоял.

Тридцатое марта, Верхняя Силезия, чужой городок с целыми крышами. Всё, что случилось со мной за эти дни, помещалось в две строки, и одна была про меня, а вторая — про то, чего не нашли.

Выехал я тридцать первого, в семь утра.

Дорога была сухая, и до первой площадки я доехал к обеду.

Шестнадцатого апреля я приехал на площадку в четыре утра и первые полчаса просидел в машине. Вылезать было некуда: место у машин, у края полосы и возле проезда уже заняли, а люди стояли даже там, где стоять неудобно.

К пяти стало ясно, что началось.

Сводка и разговоры были ни при чём: за час никто ни разу не сказал слова «завтра».

За площадкой и левее неровно вспыхивало. Свет ложился на лица людей у машин и сразу пропадал; определить по нему ни расстояние, ни цель было нельзя.

Никто на это не смотрел. Все были заняты.

К шести ушла первая пара, потом ещё, потом счёт я потерял.

Задача у меня была одна и на бумаге занимала четыре строки: проверить готовность двух площадок к переносу и записать, чем каждое условие подтверждено.

Больше мне не давали ничего, и я больше ничего не просил.

Первую площадку я смотрел шестнадцатого и семнадцатого, вторую — восемнадцатого, и обе смотрел по одному и тому же порядку, потому что другого у меня не было и потому что этот работал.

Семнадцатого я весь день ходил и спрашивал одно и то же и к вечеру начал людей раздражать.

— Товарищ капитан, вы это у меня третий раз спрашиваете.

— Спрашиваю.

— Я вам три раза ответил одинаково.

— Вот это мне и было нужно, — сказал я.

Он обиделся. Объяснять я не стал: объяснять было долго, а он был занят.

Первую заняли за сутки до меня, и на ней ещё ничего не стояло на своих местах. Я обошёл её дважды: утром и в четыре, потому что за день там переставили половину.

— Вы вчера были? — спросил техник.

— Был.

— Тогда забудьте, что видели.

На второй меня встретил Мельник.

Я не знал, что он тут. Он тоже не знал, что приеду я, и это было видно по тому, как он на секунду замешкался, прежде чем поздороваться.

— Товарищ капитан.

— Здравствуйте.

— Вы к нам?

— К вам. По площадке.

— А не по нам?

— Не по вам.

— Хорошо, — сказал Мельник. — А то у нас за полгода всё приезжает не вовремя.

Мы прошли вдоль стоянок.

— Летаете?

— Летаю.

— Часто?

— Как все. За неделю четыре раза.

— Устали?

Он помедлил, глядя мимо меня, и ответил:

— Не знаю. Некогда было понять.

— Как оно у вас? — спросил я.

— Работаем.

— Строчку помните?

— Помню, — сказал Мельник. — Только я её теперь не говорю. У нас её и без меня говорят.

— Все?

— Не все. Двое новых пока не говорят. Их я гоняю.

— Как гоняете?

— На земле, — сказал он. — У меня полосок нет, я на пальцах.

Он показал на пальцах. Вышло хуже, чем полосками, и он это знал.

— А секунды ваши? Считаете?

— Считаю. Только теперь про себя и без часов: часы я всё равно смотреть не успеваю.

— Сходится?

— Проверял дважды. Один раз сошлось, один — нет.

— И что вы с этим сделали?

— Записал оба, — сказал Мельник.

Восемнадцатого вечером я закончил свою задачу.

Обе площадки к переносу были готовы неодинаково: первая — по всему, вторая — по всему, кроме подвоза, и подвоз у неё зависел от одной дороги, которая уже третий день была не её.

Дорогу, от которой зависел подвоз второй площадки, я посмотрел сам: проехал по ней восемь километров и вернулся.

Дорога была хорошая и была занята. По ней шли не к нам и не от нас, шли непрерывно, а наши машины стояли на съезде и ждали окна.

— Долго ждёте? — спросил я у первого.

— С утра.

— И как?

— Два раза пропустили. Оба раза по три машины.

Это я и написал, с числами и с тем, кто мне что подтвердил. Вышло три страницы. Перед подписью я снова нашёл техника и шофёров. Техник прочёл свою строку сам; первому шофёру я прочёл вслух. Он остановил меня на слове «долго» и велел оставить «с утра». Второй подтвердил два окна и по три машины. Я исправил одно слово и отдал страницу перечитать. Подписал я их сам, потому что подпись мне вернули в августе и потому что это была моя проверка.

Восемнадцатого я эти страницы отправил.

В тот же вечер передо мной впервые за долгое время осталась бумага, в которой всё подтверждено и ничего не додумано. Радости оказалось меньше, чем я рассчитывал: примерно столько же, сколько от подшитого сапога.

Мельник вечером восемнадцатого спросил, вернусь ли я.

— Не знаю.

— А если понадобится?

— Тогда напишите.

— Куда?

— В управление. Найдут.

Дальше в моей работе был перерыв, и перерыв был вынужденный: моя задача кончилась, а следующей мне не давали, потому что давать её было некому и некогда.

Двадцать второго апреля я оказался на той же второй площадке.

Оказался я там не по задаче, а потому, что меня туда довезли и потому, что дальше в тот день было не проехать.

За четыре дня площадка изменилась вся.

Она стояла теперь не там, где стояла, — то есть стояла она там же, но всё на ней было переставлено, потому что за это время сюда пришли ещё, и ещё. Простор кончился восемнадцатого.

Работали быстро и без всякой лишней разговорчивости.

На стоянках стояли теснее, чем полагалось. При мне двое техников поспорили из-за трёх шагов и разошлись, не доспорив, потому что спорить было некогда.

Я нашёл дежурного, сказал, кто я, и попросил не мешать мне стоять.

— Вы с проверкой?

— Без.

— Как это без?

— У меня задача кончилась восемнадцатого, а новой не дали.

— Хорошо вам, — сказал дежурный и убежал.

— Стойте, — сказал он. — Только не тут.

Меня в тот день никто ни о чём не спросил, и это было правильно: ни задачи, ни права у меня не было, и всё, что я мог, — стоять там, где не мешаю.

За год я к этому привык. Двадцать второго апреля это молчаливое ожидание впервые оказалось тяжёлым.

Задачу ставили в девять.

Ставили её коротко и вслух, при всех, и я слышал только то, что слышали все: район, время, высота, кто с кем и кто за кем.

Ставили так, как ставят, когда всё решено выше и когда времени на вопросы нет: без «вопросы?» в конце.