Они выбрали нас с Хромовым.

Ведомый остался выше. Передний начал пикирование по внешнему краю круга, с упреждением на Петькину машину. Чтобы сорвать ему прицел, мне требовалось довернуть навстречу и поднять нос — коротко, резко, пока немец ещё не открыл огонь.

Я потянул.

Тело прижало к сиденью. Ремни врезались в плечи. Небо над прицелом стало выцветать, и почти сразу по краям сомкнулось серое — раньше, чем позавчера. Я уже несколько минут тянул круг, и руки приняли новый рывок свинцовой тяжестью.

Приказ Гришина был прост: не ждать темноты.

Я отдал ручку на ладонь. Снял часть перегрузки. Серое остановилось, но нос И-16 не дошёл до нужной точки. Я остался в сознании и на мгновение открыл внешний сектор.

Немец прошёл через него.

Короткая очередь.

По Хромову.

Петькину машину толкнуло вбок. С капота сорвало лист металла. За кабиной брызнуло тёмным, крыло вздрогнуло, но не сложилось.

— Петька!

Он не ответил.

Я довёл разворот уже без перегрузки, увидел жёлтый кок впереди и дал очередь вслед. Поздно и далеко. Трасса прошла ниже. Немец ушёл вверх к ведомому.

Дёмин свалился на них сверху нашего круга — не погнался, а пересёк линию нового захода. Его ведомый остался сзади и прикрыл. Жёлтый кок отвернул. Второй «мессер» прошёл над ними и тоже полез вверх.

Из-под его капота потянулся белый дым. На ветровом стекле блеснули брызги, потом дым потемнел, прижался к левому борту. Между створкой капота и крылом показался огонь — сначала узкий, рваный потоком, затем длиннее.

— Петька, вниз! На площадку! Слышишь меня?

В наушниках что-то хрипнуло.

— Слы… Веду.

Одно слово. Больше рация его не передала ничего.

Хромов вывалился из круга к востоку. Я пристроился слева и чуть выше, оставляя расстояние: в дыму легко было столкнуться и потерять обоих. Дёмин с ведомым держались над нами. Остальные уходили ниже, прикрывая две повреждённые машины. Немецкие пары ещё несколько раз показались сзади, но к нам не спустились: собрались возле своих бомбардировщиков и отвернули на запад.

Пламя росло. Оно било из-под капота, ложилось вдоль борта и на каждом рыскании приближалось к кабине. Хромов держал машину неровно: то заваливал левое крыло, то резко подбирал. Один раз И-16 клюнул носом так глубоко, что я решил — всё. Но Петька выровнял его у самой земли.

— Прыгай, если не видишь! — кричал я. — Петька, прыгай!

Он не прыгнул. Не мог открыть ремни, не слышал, решил дотянуть — я не знал. Высоту мы уже потеряли, земля шла близко и быстро. Я перестал кричать про парашют.

— Полоса впереди. Чуть левее. Держи левее.

Он повёл левее.

Аэродром показался за лесной полосой: серый прямоугольник, тёмные точки машин под деревьями, санитарная полуторка у избы. Кто-то на земле уже увидел дым. По краю поля побежали люди.

Я качнул крыльями Дёмину и показал вниз. Он остался над Хромовым, а я вырвался вперёд, прошёл над полосой, обозначая заход. С земли дали ракету. Цвет я не разобрал в дыму, но люди оттаскивали с кромки бочки и тележки, освобождали поле.

Хромов вышел к полосе без шасси: не стал тратить последние секунды на рукоятку. Винт у него ещё тянул, потом дёрнулся и встал. И-16 сразу просел.

— Нос держи! Петька, держи!

Машина коснулась земли брюхом, подпрыгнула, ударилась снова. Её развернуло поперёк полосы. Правое крыло зарылось в грунт, хвост хлестнуло вокруг, из-под капота выплеснулось пламя. И-16 пропахал ещё несколько саженей и замер у самой кромки.

Я прошёл над ним, не имея места сесть. Внизу к горящей машине бежали Лунин, мотористы, люди от санитарной полуторки.

Кабина не шевелилась.

Из неё никто не выбирался.

На втором круге огонь дошёл до кабины.

Я видел это сверху и ничего не мог сделать. Хромов лежал в своём И-16 ниже линии борта, ремни держали его в кресле. Лунин уже стоял коленом на корне крыла. Двое мотористов забрасывали капот брезентом, но пламя вырывалось из-под него и лизало козырёк кабины. Ещё двое тянулись к пряжке ремней. Машина дымила так густо, что люди исчезали в чёрном облаке и появлялись снова.

Я выпустил шасси. Полоса была занята поперёк, садиться приходилось с краю, по траве. Дёмин прошёл надо мной, качнул крыльями и остался ждать остальных. Я коснулся земли, удержал машину от разворота, вырулил к стоянке и только там выключил зажигание. Пока винт дёргался перед глазами, я уже отстёгивал ремни.

Через поле бежалось долго. С каждым шагом казалось, что за спиной сейчас ударит и обдаст жаром, но взрыва не было. Горели моторный отсек, краска, бензин на земле. Брезент на капоте почернел, один моторист сбивал с него огонь лопатой песка.

Хромова успели вынуть из открытой кабины. Лунин с мотористом подняли его под спину и колени, перевалили через откидной борт и положили на расстеленный чехол. Лётный комбинезон на груди и левом плече обгорел; там, где ткань пристала, её не трогали. На лице блестела копоть. Он дышал — редко, с хрипом.

От санитарной машины подбежала женщина в выцветшей пилотке. Тяжёлая, немолодая, с серыми волосами, выбившимися из-под пилотки. Все называли её Осиповной; фамилию я тогда не знал.

Она присела возле Петьки, приложила пальцы к шее, заглянула ему в рот.

— Носилки сюда. Живо. Лицо не трите. Прилипшее не отдирать.

Я потянулся к Хромову.

— За этот край берись, лётчик. Ровно держи.

Носилки подали со второй попытки. Один ремень зацепился за обломок крыла, Осиповна отшвырнула его сапогом и сама взялась у изголовья. Мы подняли Петьку. Он застонал один раз, совсем тихо, и больше не издал ни звука.

Мимо нас бежали к машинам вернувшиеся лётчики. Их было четверо. Повреждённого ведомого Соловьёва вели под руки; по щеке у него текла кровь, но шёл он сам. Со мной и Хромовым — шестеро. Дёмин ещё не сел. Соловьёва не было.

Я увидел это, сосчитал и продолжил нести. Сейчас у меня было четыре ручки носилок, сапоги Осиповны впереди и дверь санитарной избы. Этого хватало до следующего шага.

В избе стояли четыре топчана и один стол, застеленный кипячёным полотном. На двух топчанах лежали раненые с перевязанными головами; третьего держали для тех, кого привозили с поля. Хромова положили на стол.

Полковой врач прибежал вслед за нами, ещё застёгивая гимнастёрку. Осиповна уже ножницами срезала свободные клочья комбинезона. То, что прилипло к коже, оставляла на месте. Врач осмотрел лицо, грудь, руки, выслушал дыхание и коротко велел готовить сухие повязки и укол. Потом спросил, сколько Петька пробыл в огне.

— Не знаю, — ответил я. — После остановки меньше минуты. До того горело из-под капота.

— Сознание терял?

— В воздухе отвечал. Потом не отвечал.

Это были нужные ему сведения. Всё остальное — жёлтый кок, недоведённый разворот, открытый сектор — в избе ничего не меняло.

Осиповна вымыла руки из жестяного рукомойника, вытерла их чистым полотном и стала подавать врачу перевязочный материал. Двигалась она медленно только с виду. Пока я успевал понять приказ, нужная вещь уже была у неё в руках.

— Держи кисть, — сказала она мне. — Не за пальцы. Выше.

Я держал целее обожжённую руку Петьки, пока врач закрывал ожоги сухими повязками. Пальцы у него подрагивали. На ногтях осталась земля с полосы.

— В госпиталь повезём? — спросила Осиповна.

Врач ещё раз послушал дыхание.

— Машину готовьте. Пока не трогать. Пульс проваливается.

Он не сказал ни «выживет», ни «не выживет». Осиповна тоже не спросила. Она поправила под Петькой простыню так, чтобы складка не давила на спину, прикрыла его лёгким одеялом и перешла к раненому на соседнем топчане. У того повязка на виске промокла; Осиповна сменила наружный слой, не разбирая всё заново.

Меня оставили сидеть у стены. Я смотрел, как грудь Хромова поднимается под одеялом, и каждый раз ждал следующего движения.