— Степан Егорыч.

— А?

— У меня ещё будет. — Я не смотрел на него. — Не сегодня. Через неделю, две. Кузов у прицепа варить, там дыра.

Он постоял.

— Ну. — Он потоптался. — Позовёшь.

И ушёл.

Пашка задержался — собирал инструмент, хотя я его не просил.

— Дядь Петь.

— М?

— А он два часа не пил.

Я разогнулся.

Пацан стоял с ключом в руках и смотрел в сторону, и уши у него горели.

— Знаю.

— Он давно так не…

— Паш.

— Что?

— Иди домой. — Я забрал у него ключ. — Поздно.

Он ушёл.

Я потушил свет в мастерской, закрыл ворота и постоял немного во дворе.

Кронштейн лежал в тепле, обложенный тряпьём и песком, и остывал медленно, как положено.

Дома мать увидела бутылку в кармане телогрейки и подняла брови.

— Это что?

— Заработал.

— За что?

— Коробку смотрел Сорокину.

Мать взяла бутылку, повертела и поставила в шкаф.

— Пить будешь?

— Не.

— А чего взял?

— Пусть стоит. — Я пожал плечами. — Пригодится.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что она хочет что-то сказать, и не говорит.

— Мам?

— Ничего. — Она отвернулась к печке. — Ничего, Петя. Просто отец так же говорил.

— Как?

— «Пусть стоит, пригодится». — Она загремела заслонкой. — У него в шкафу три года бутылка стояла. Он её на свои поминки и оставил, получается.

Я сидел за столом и молчал.

— Ешь давай.

Наряд давали в шесть утра, у конторы, под навесом.

Мужики подтягивались, курили, переминались. Лобанов стоял у столба с записной книжкой и раздавал.

— Дудник — на дальнее, за логом. Мещеряков — туда же, вторым. Сорокин…

Сорокин выдвинулся.

— Сорокин, ты на Сухом бугре.

— На Сухом? — Сорокин помрачнел. — А я ж туда на второй не заеду.

— А чего на второй?

— Так там подъём.

— Ну на первой заедешь.

— На первой я до вечера ползти буду.

Лобанов поднял глаза от книжки.

— Коля. — Лобанов улыбнулся. — Ты бороновать едешь или со мной разговаривать?

Мужики хмыкнули. Сорокин посопел и отошёл.

Я стоял и смотрел.

Ни разу не слышал, чтобы он орал. Всегда вот так, вполголоса, при всех — и человек уже на ступеньку ниже, чем стоял. А придраться не к чему, тебе же вежливо ответили.

— Лыткин, — уронил Лобанов, не глядя в книжку.

— Здесь.

— На Кривой лог.

Кто-то за спиной коротко присвистнул.

Кривой лог. Тот самый, где Гнидин три года назад сел по уши. Восемь вёрст от усадьбы, подъезд паршивый, а в низине вода стоит до июня.

Лобанов ждал вопроса. Он приготовил ответ, я это видел по лицу, и ответ у него был хороший — наверняка что-нибудь про то, кто на что учился.

А я не спросил.

— Бороны какие? — спросил я вместо этого.

— Что?

— Бороны, говорю, какие дадите? Зубовые или сетчатые?

Лобанов моргнул.

— Зубовые.

— Сколько звеньев?

— Двенадцать.

— Мало. — Я прикинул. — На семьдесят пятый двенадцать — это я полдня буду порожняком таскать. Восемнадцать надо.

— Восемнадцать у Дудника.

— А у Дудника «эмтэзэшка», ему восемнадцать не потянуть. — Я говорил ровно, глядя ему в переносицу. — Он с ними на подъёме встанет и будет ждать, пока его дёрнут. Я его в прошлом году видел.

Никакого прошлого года я, конечно, не видел. Но звучало убедительно.

Лобанов молчал секунды три.

Вокруг стояло человек двадцать, и все слушали, и все были не про обиду, а про сцепку.

— Возьми пятнадцать, — выговорил он наконец.

— Пятнадцать возьму.

Он захлопнул книжку.

Пятнадцать звеньев — это, между прочим, была победа.

Не потому что три лишних звена что-то решали, а потому что это была первая вещь, которую Лобанов сделал не по-своему.

Мишка догнал меня у машинного двора.

— Слышь. Ты как это?

— Что «как»?

— Ну вот это. — Он изобразил рукой что-то неопределённое. — Он тебе Кривой лог, а ты ему — бороны.

— А что я должен был?

— Ну… — Мишка задумался. — Обычно орут.

— И что, помогает?

— Не.

— Ну вот.

Мы шли по двору.

— Миш. Ты с ним когда-нибудь спорил?

— Сто раз.

— И как?

— Да никак. — Мишка сплюнул. — Он тебе улыбнётся, а потом ты месяц на самой дальней делянке.

— А про технику с ним спорил?

Мишка подумал.

— Не.

— Ну и не спорь про своё место в бригаде. Про места он всё знает, он на этом сидит. А про сцепку ни хрена не знает. Про сцепку с ним спорить безопасно.

Мишка остановился посреди двора.

— Слышь. — Мишка сощурился. — А ты откуда такой умный?

— Из деревни.

— Не, серьёзно.

Я посмотрел на него.

Он был не дурак совершенно и второй день ходил вокруг меня кругами.

— Миш. Я в апреле чуть не помер.

Он остановился.

— Как помер?

— Так. — Я пожал плечами. — Пришёл со свадьбы, лёг и подумал, что вот так и живу. И как-то мне это разонравилось.

Это была чистая правда, между прочим. Просто не вся.

Мишка постоял, переваривая.

— Ну ты даёшь, — протянул он уважительно. — Философ.

И отстал.

На Кривой лог я выехал в семь.

Восемь километров на ДТ с пятнадцатью звеньями — это час. Гусеничный быстро не ходит, он ходит уверенно.

И вот этот час был лучшим в моей второй жизни.

Земля лежала слева и справа, подсохшая сверху, и парила. Жаворонков было столько, что звенело в ушах. Один висел прямо над капотом и никак не отставал, и я минут десять ехал и на него смотрел, вместо того чтобы смотреть на дорогу.

Стекло я вставил накануне. Кривое, резал сам, один угол сколол, Мишка ржал. Но оно было.

Двигатель работал ровно.

Это, знаете, такая штука, которую человеку не из железа не объяснишь. Сидишь и слушаешь машину, которую сам собрал. Она гудит, а ты про неё всё знаешь: и что вон там подтекает, и что подшипник до осени, а дальше менять, и что масло в четверг посмотреть.

Не чужая. Своя.

Я довёл её до участка, развернулся, зацепил бороны и пошёл первый гон.

К обеду я закрыл двадцать один гектар.

Это была хорошая выработка. Не рекорд — рекорды на бороновании ставят на «Кировцах», у которых ширина захвата вдвое, — но для семьдесят пятого хорошая, крепкая выработка.

Причём я не гнал.

Я вообще не собирался ничего доказывать в первый день. Просто у меня трактор шёл ровно, не перегревался, не глох на развороте, и мне не приходилось каждые сорок минут вылезать и что-нибудь подтягивать.

А остальные вылезали.

Я это видел с моего участка: на соседнем поле работал Гнидин, и он за утро вставал трижды. Один раз надолго, минут на сорок — что-то у него было с гидравликой, он ковырялся, потом ездил куда-то, потом опять ковырялся.

К обеду на дальнем встал Мещеряков — совсем встал, и за ним поехал тягач.

Я обедал, сидя на гусенице.

Мать дала с собой хлеб, сало, два яйца и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой. Я всё это съел с таким аппетитом, какого не помнил уже лет тридцать, и потом ещё минут пятнадцать сидел, курил и смотрел на поле.

Поле было хорошее.

Я не агроном, конечно, но тридцать лет наслушался от фермеров, которым продавал железо, — они мужики обстоятельные и любят объяснять покупателю, зачем им твоя борона. Суглинок тяжёлый, но структура живая, и влагу держит.

Такое поле должно давать центнеров двадцать пять.

Давало двенадцать.

Журнал завёлся сам собой, вечером, и вообще случайно.

Я поставил трактор на дворе, полез глянуть на ночь — подтекает правая гидролиния. По капле.

И стою как дурак и вспоминаю: а вчера текло?

Не помню.

А позавчера?

Тоже не помню.

Вот это и разозлило. Память ведь врёт. Всегда врёт, и главное — с уверенностью: тебе кажется, что помнишь, ты даже спорить готов, а там каша из трёх дней.

У меня склад был на четыре тысячи позиций. И правило: если чего-то нет в компьютере — значит, нет вообще. Не «Витя вроде брал», не «я помню, привозили». Только запись.