— А кому?

— Себе. Через полгода. В воздухе.

Шестой начал и остановился.

— Забыл.

— Что забыл?

— Забыл, где высота.

— После «довожу».

— После «довожу».

— Скажи целиком.

Он сказал целиком с третьего раза, и инструктор по этому поводу не сделал никакого лица: ни довольного, ни другого.

Седьмой сказал сразу и правильно, и по тому, как он это сказал, было слышно, что он повторял это про себя, пока ждал очереди.

Он дошёл до восьмого и начал сначала.

Я эту работу знал.

Не саму фразу — фраза была его. Я знал эту манеру: не отпускать, пока не скажут все, и не хвалить того, кто сказал. Так учат люди, которые сами один раз чего-то не сказали и помнят об этом дольше, чем следовало бы.

Он повернулся, чтобы отойти к контуру, и я увидел его лицо.

Это был Никитин.

Он был жив. Он стоял на земле, в шинели не по росту, и учил восьмерых мальчишек говорить вслух то, что положено говорить самому себе.

Больше я в ту минуту про него ничего не знал.

Он меня не увидел. Он вообще, по-моему, в тот час никого не видел, кроме этих восьми, — так, как не видит человек, который в четвёртый раз объясняет одно и то же и знает, что придётся объяснять в пятый.

— Ещё раз, — сказал он. — Высоту назови.

— Высота, — сказал курсант.

— Не «высота». Цифру.

— А если я ошибусь?

— Ошибёшься — назовёшь неверную. Это лучше, чем никакой.

Кто-то из курсантов оглянулся на меня и сказал что-то соседу. Никитин на это не обернулся: он в ту минуту снова объяснял одному из восьмерых, стоявшему с краю и до этого молчавшему.

Я стоял у края и ждал, пока он кончит.

Он кончил в темноте.

Ночевать меня определили в барак, где спали приезжие, и я не спал до трёх, а в шесть встал и вышел.

Утро было холодное, серое, с той низкой сплошной пеленой, при которой не летают и знают об этом заранее. На площадке никого не было. За бараками кто-то колол дрова, и звук шёл через всё поле, потому что больше звуков не было.

Я простоял на площадке час и за этот час придумал и отбросил четыре первые фразы, из которых две были деловые, одна нарочито лёгкая, а четвёртая такая, что я обрадовался, когда её отбросил; в конце концов я решил ничего не придумывать и стоять просто так, и это оказалось единственным разумным решением из принятых мной за одиннадцать дней дороги.

Никитин вышел в семь.

Он шёл от землянки с двумя папками под мышкой и на ходу разговаривал с курсантом, который шёл рядом и что-то ему объяснял.

Я встал у него на пути.

Он остановился и стоял секунды три.

— Соколов, — сказал он.

— Никитин.

— Ты откуда?

— Из второй воздушной.

— Я не про это.

— Я тебя искал, — сказал я.

Он посмотрел на курсанта. Курсант отошёл.

— Долго искал?

— С декабря.

— Прошлого?

— Прошлого.

Он подумал над этим и, по-моему, не нашёл, что с этим делать. Я тоже не нашёл.

— Ты живой, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Живой.

Мы постояли ещё немного.

Он переложил папки из-под правой руки под левую и сделал это так, будто просто поправил.

— Ты капитан, — сказал он.

— С ноября прошлого года.

— Поздравлять, значит, поздно.

— Поздно.

— У меня занятие в половине восьмого, — сказал Никитин. — Идём. Потом поговорим.

Занимались на улице, потому что в бараке не помещались.

Стоял длинный стол — не стол, а доски на козлах, — и на досках лежали полоски.

Полоски были всё те же: узкие, нарезанные по линейке из газетного поля, серые с одного края. Одна короче, другая длиннее, третья с загнутым концом.

Я их узнал сразу и сел на край скамьи с тем чувством, с каким входишь в дом, где переставили мебель.

Курсантов было девять — те же, что вчера, и ещё один.

— Начали, — сказал Никитин. — Сегодня по одному, не хором.

Он разложил полоски.

Раскладывал он одной рукой. Вторая, правая, придерживала край доски, и придерживала неудобно, ребром, а не ладонью. Он это делал так привычно, что заметить можно было только со стороны и только если знать, куда смотреть.

— Ты, — сказал он первому. — Твоя длинная. Вот. Не трогай пока.

— Есть.

— Что говоришь?

— Иду. Вижу. Довожу.

— Стоп. — Никитин накрыл полоски ладонью. — До того, как я их двину, ты говоришь высоту.

— Сейчас?

— Сейчас. Пока ничего не движется.

— Тысяча двести.

— Записал?

— Что записал?

— Ты сам себе записал? В голове?

— Записал.

— Тогда пошли.

Он двинул полоски.

Дальше пошло быстро: он вёл одну, курсант говорил, что делает, Никитин двигал вторую, курсант поправлялся, и это повторялось, пока полоски не сходились или пока не расходились совсем.

Со вторым он пошёл быстрее.

— Твоя короткая. Что делаешь?

— Ухожу.

— Куда?

— Вниз.

— Высоту.

— Восемьсот.

— Мало.

— Что мало?

— Восемьсот мало, чтобы уходить вниз, — сказал Никитин. — Ты сказал это вслух и сам услышал. В этом всё и дело.

— А если бы не сказал?

— А если бы не сказал, ты бы ушёл.

Курсант постоял и переставил свою полоску сам, не дожидаясь команды.

— Вот, — сказал Никитин. — Дальше.

Один раз он остановил на середине.

— Сколько у тебя высоты?

— Не знаю.

— А в начале сказал?

— Сказал.

— Что сказал?

— Тысяча двести.

— А сейчас?

Курсант подумал.

— Меньше.

— Насколько меньше?

— Не знаю.

— И вот тут ты уже врёшь себе, — сказал Никитин без нажима. — Не мне. Себе. Потому что ты за этими полосками про свою тысячу двести забыл на второй минуте, а в воздухе это будет двадцать секунд.

— А если считать, я за ним не услежу.

— Не уследишь, — согласился Никитин. — Поэтому и надо назвать до, а не во время. До — у тебя есть время. Во время — нет.

Он отпустил его и взял следующего.

Четвёртый попробовал схитрить: назвал такую высоту, при которой дальше было можно всё.

— Три тысячи, — сказал он.

— Откуда?

— Ну… я так шёл.

— Ты так не шёл. Тебе так удобно.

— А как надо?

— Назвать ту, с которой начал на самом деле, — сказал Никитин. — Иначе всё дальнейшее — враньё, и врёшь ты опять не мне.

— А если он выше и сзади? — спросил кто-то из задних.

— Высоту всё равно назови.

— Зачем, если он сзади?

— Затем, что она у тебя всё та же, — сказал Никитин. — Она от него не зависит.

Ветер шёл вдоль стола, и полоски сдувало, и их придавливали чем попало: камнем, куском кирпича, чьей-то шапкой.

Пятый сбился на том, что перепутал свою полоску с чужой. Никитин не стал ему помогать: он подождал, пока тот заметит сам, и ждал долго.

— Нашёл?

— Нашёл.

— А если бы не нашёл?

— Ничего бы не было.

— На столе — ничего, — сказал Никитин. — На столе всегда ничего.

Так он прошёл всех девятерых, и на девятом полоски уже растрепались по краям, и он подравнял их пальцами левой руки.

Я досидел до конца.

Сидел я и смотрел, и постепенно понял, что смотрю не на курсантов и не на полоски, а на одно место в упражнении — на то самое место, которого раньше в нём не было и которое он туда вставил.

Он изменил упражнение. Раньше высоту не называли вовсе — раньше в этом упражнении её вообще не было, потому что на столе высоты нет и не может быть.

Он её туда вставил. Не так, чтобы её считали, — а так, чтобы её произносили вслух до того, как начнётся движение.

После занятия мы сели на брёвна за бараком, где было тише.

Он достал кисет и свернул сам, левой, и свернул криво.

— Спрашивай, — сказал он.

— Нога?

— Нога срослась. Хожу. Бегать не бегаю, но мне и не за чем.

— Кисть?

Он положил правую руку на колено ладонью вверх и держал её так, пока я смотрел.