И руки.

Двадцать лет по восемь минут на корову, шестнадцать коров, три дойки в день — и вот это кончилось, и кончилось оно ровно потому, что в Новосёлове год назад сгорел склад.

Я ей ничего не сказал.

Не сказал ни тогда, ни потом, и она про эту связь, я думаю, не подумала ни разу за оставшуюся жизнь.

Она мазала руки ещё лет пять по привычке.

Первое июня пришлось на субботу.

Суббота — базарный день в райцентре и банный день у нас, и первое июня восемьдесят пятого года запомнилось в Заречном тем, что в этот день в сельпо было пусто.

Пусто было потому, что все закупились заранее.

Магазин работал как обычно, водку выложили в два часа, как теперь полагалось, и до семи вечера её взяли одиннадцать человек.

Одиннадцать за пять часов.

Для сравнения: двадцать третьего мая за те же пять часов её взяли шестьдесят два человека, и очередь стояла до крыльца.

Село сидело на запасе.

По моим прикидкам, к первому июня в Заречном лежало около шестисот бутылок, то есть по две с половиной на двор, и первые три недели этого хватало.

Про то, что будет, когда кончится, никто не думал.

Механика новых правил выглядела так.

Продажа с четырнадцати до девятнадцати. Не раньше и не позже, и в воскресенье тоже, потому что воскресенье у нас торговый день.

Лицам с двадцати одного года.

Не продавать в дни проведения массовых мероприятий, в дни выпускных вечеров, в дни призыва и в предпраздничные дни по решению исполкома.

И журнал.

Журнал — это была наша местная выдумка, точнее райповская: заведующей предписывалось при возникновении сомнений в возрасте фиксировать в тетради фамилию покупателя.

Людка завела тетрадь.

Тетрадь эту она вела с первого июня по сентябрь и записала в неё за четыре месяца двух человек, и оба раза это были приезжие.

Своих она в тетрадь не писала.

Своих она знала в лицо и по возрасту, и если пацану не хватало года, она ему просто не отпускала, и это работало лучше любой тетради.

С возрастом вышла отдельная история.

До первого июня продавали с восемнадцати. С первого июня — с двадцати одного.

В селе под это попали одиннадцать человек.

Одиннадцать парней от восемнадцати до двадцати, из которых шестеро работали в колхозе, двое учились, трое были в армии и попали под это заочно.

Пашке Гурову было девятнадцать.

Девятнадцать лет, работает в бригаде второй год, зарабатывает как взрослый, в августе прошлого года потерял на комбайне два пальца, — и с первого июня восемьдесят пятого года он не мог купить бутылку.

Он это, между прочим, воспринял спокойно.

Он вообще, как я к тому лету понял, воспринимал спокойно почти всё, и в этом была его сила и его беда одновременно.

А мужики в мастерской возмутились.

Возмутились они всерьёз, и аргумент у них был железный: если человек в восемнадцать идёт в армию и в восемнадцать женится, то почему он в двадцать не может купить.

Спорили об этом с неделю.

Кончилось это тем, что решение нашли за один вечер и без всяких споров: за Пашку стал брать Дудник.

За Славку Клюева — отец.

За остальных — кто-нибудь.

К июлю ни одна двадцатиоднолетняя граница в Заречном не работала вообще, и работала она только в райцентре, где продавщицы не знают людей в лицо.

Про то, как это выглядело со стороны, надо сказать честно.

Со стороны это выглядело как саботаж.

А на самом деле это было не саботажем, а тем, что в деревне называется «по-людски», и разница тут принципиальная.

Мужики не боролись с законом.

Им было решительно всё равно, что там написано в указе, и они его не обсуждали как явление и не осуждали власть.

Они просто решали задачу.

Задача была такая: есть Пашка Гуров, наш, работает второй год, руки нет. Есть правило, по которому ему нельзя. Значит, надо, чтобы за него брал кто-нибудь.

Всё.

Никакого протеста, никакой фиги в кармане, никакого «они там придумали, а мы тут выкрутимся».

Просто обход, немедленный и молчаливый.

Вот это, между прочим, и есть главное, чего не поняли те, кто писал постановление, и я это говорю без всякого злорадства, потому что сам бы не понял.

Сахар начал исчезать в июле.

Первые недели три после первого июня ничего не происходило: сахар лежал, брали как обычно, по килограмму-два.

В конце июня стали брать мешками.

Мешок — пятьдесят килограммов, и брали его в райцентре, в райпо, по договорённости, и первым, насколько я знаю, взял мужик с выселка — тот самый, который тридцать лет гнал.

За ним потянулись.

К середине июля в нашем сельпо сахар кончался за два дня после завоза, а завозили раз в две недели.

К августу Людка ввела по два килограмма в руки.

Ввела она это опять сама, без указаний, потому что иначе первые пять человек забирали всё, и опять никто не возмутился.

Талоны у нас появятся в восемьдесят восьмом.

Я это знал заранее и в июле восемьдесят пятого один раз про это подумал, глядя на пустую полку, и подумал коротко: началось.

Теперь про самогон, и это главное в этой главе.

В Заречном в мае восемьдесят пятого года гнали двое.

Мокеиха — для себя, на настойки и на растирание, и гнала она немного, литров пять в год.

И мужик с выселка.

К августу гнали в четырнадцати дворах.

К октябрю — примерно в тридцати.

К весне восемьдесят шестого — я не считал, но, по ощущению, в каждом третьем.

Это заняло, если считать от первого июня, месяца три.

Самое интересное тут — как это распространялось.

Технологии в селе не было.

Она была утеряна: последние, кто гнал по-настоящему, делали это в пятидесятые, и к восемьдесят пятому году эти люди либо умерли, либо им было под восемьдесят.

Молодые не умели вообще.

Знали, что нужна брага и что нужно перегнать, и всё, и на этом познания кончались, и первые попытки в июне были катастрофические.

Первым попробовал Клюев.

Попробовал он в конце июня, поставил брагу на глазок, передержал, получил кислятину, перегнал в чайнике через полотенце — я не шучу, именно так, — и получил мутную жидкость, которую сам же и вылил.

Второй попыткой отравился Твердохлеб.

Не сильно, но два дня лежал, и Валентина Ивановна к нему ходила, и после этого случая в селе поняли, что дело серьёзное и что надо учиться.

И пошли к Мокеихе.

Аграфена Степановна Мокеева, семьдесят три года, вдова с шестьдесят восьмого, коза, четвёртая улица, главный носитель информации после Людки.

К июлю восемьдесят пятого она стала главным носителем технологии.

Ходить к ней начали в июле, поодиночке и стесняясь.

Она первое время отнекивалась — не из осторожности, а из кокетства, — а потом вошла во вкус, и к августу у неё дома шло что-то вроде курсов.

Учила она обстоятельно.

Учила: сколько сахара на литр воды, сколько дрожжей, сколько стоять, как понять, что доиграла, почему нельзя торопиться, что первое и последнее надо отсекать.

Про отсечение она говорила отдельно и строго.

— Первые сто грамм выливай.

— Дак чего добру пропадать?

— Выливай, — повторяла Мокеиха. — Оно ядовитое. От него слепнут.

И это была чистая правда, и она это знала не из книжки, а от матери, а мать от своей матери, и знание это шло в её семье с девятнадцатого века.

К октябрю она обучила, по моим прикидкам, человек двадцать.

Аппараты делали в мастерской.

Не открыто, конечно, — вернее, не то чтобы скрытно, а просто без объявления, и делались они по вечерам, после работы, из того, что было.

Конструкция была одна на всех.

Бидон молочный на сорок литров — их в колхозе списывали, и списанные бидоны стояли на складе. Крышка с патрубком. Медная трубка от чего-нибудь. Ведро с холодной водой под змеевик.

Паял Гуров.

Паял он их в кузнице, по вечерам, за спасибо, и за лето и осень восемьдесят пятого года он спаял, по моим подсчётам, штук пятнадцать.