Гришин заставил повторить весь вылет ещё раз, но уже без фамилий и догадок: когда увидели первую пару, где потеряли вторую, в какой миг третья вышла из атаки, кто заметил сигнал передачи. Получилось, что старый порядок враг прочёл точно, а новый увидел прямо в бою. Мы сохранили четыре машины в задаче, но одновременно показали, какая пара примет их после меня. Бесплатной даже правильная поправка не была.

— Шесть пришли, — сказал Гришин. — Задача пришла не вся. Уже второй раз за десять дней. Это не упрёк, Соколов. Это счёт.

— Понимаю.

— Тогда не говори. Пиши.

Мы заполнили листы. Слева у меня стояло: «точка сбора — над лесом». Справа: «противник атаковал прежнюю точку над рекой». Это было не доказательство блокнота, не фамилия и не чтение чужой головы — только две линии на карте и очередь, положенная туда, где нас уже не оказалось.

Веселов пришёл за листами к сумеркам. Прочёл мой, потом дёминский. У строки о жёлтом ведущем задержался.

— В докладе фамилия будет?

— Нет. Ведущий с жёлтым коком. Группа, вероятно, та же.

— Почему вероятно?

— Построение изменилось под наш прежний порядок. Окраска совпадает. Этого мало для человека.

Он вложил оба листа в папку.

— Вот теперь ответ старше результата.

Ни похвалы, ни угрозы. Закрыл папку и ушёл.

Лунин ещё работал у моего борта. Вынул из-под сиденья сплющенный кусок металла, положил на ладонь. Откуда именно его вырвало, предстояло искать после разборки; пока были только входы сзади-слева. Не фамилия. Не лицо. Направление и кучность.

Тот немец бил по мне не потому, что увидел случайную машину. Он знал, где ведущий пары окажется после разрыва. Полгода назад это место было над водой. Сегодня мы перенесли его к лесу — и выиграли не бой, а одну очередь мимо.

— Заплату куда? — спросил Лунин.

Я показал на три отверстия под кабиной.

— Сначала сюда. Потом всё остальное.

Хауптман Курт Ланге вернулся на свой аэродром до темноты, когда мокрый снег снова начал цепляться за передние кромки стоящих машин и сразу стекать с них водой.

На его машине пробоин не было. Механик нашёл на нижней стороне крыла две царапины от камешков и велел не путать их с русскими попаданиями; Ланге выслушал, снял перчатки и ушёл под крыло штабной машины. Из донесения бомбардировщиков уже было известно только то, что мост сохранился, подъезд разбит и одна машина вернулась с повреждением. Этого хватало для результата вылета, но не для следующего боя.

Узкий блокнот сохранил летнюю страницу. Два коротких И-16, один чуть позади и шире. Стрелка от ведомого к хвосту ведущего. Ещё одна — к месту, где пара сходилась после ошибки. Внизу оставалось пустое место.

Ланге поставил рядом дату: 27.11.41. Вместо двух И-16 нарисовал шесть Яков — три пары, отметил приманку, скрытый заход и старую точку над рекой. Потом провёл новую дугу к лесу: русский ведущий изменил место сбора.

Ни сбитого, ни имени он не записал. Раненый ушёл под прикрытием, а четыре остальных продолжили атаку после того, как старший вышел из группы; значит, приказ был дан заранее.

Ланге перечеркнул старую стрелку. Ниже нарисовал две пары: первую без круга, вторую — в кольце.

Круг лёг не вокруг ведущего.

На винте чужого Яка висела картонка: «Масло разжижено. Не сливать». Под ней болтался красный лоскут, оставшийся от прежней эскадрильи. Наш пожилой моторист держал в руке жестяную кружку щупа и не ругался только потому, что ещё не решил, на кого.

— У них красное — разжижено, — сказал он. — У нас красное — греть снаружи. Ночью Савельев чужой знак увидел и лампу убрать велел: решил, машина уже готова. Хорошо, картонку сперва прочёл.

Под свежей краской проступал старый бортовой номер. Машину временно отдали Дёмину после его посадки на брюхо, и всё в ней напоминало: передали не пустой самолёт, а чужую службу вместе с чужими пометками, привычками и долгами. Даже ремни Аркадий подгонял уже неделю, а пряжка всё приходилась не туда, куда искала рука.

Свой Як он утром навещал у края стоянки. Машину поставили на колёса, навесили другой винт, закрыли распоротое брюхо новой обшивкой. Инженер ещё не дал допуска: после удара требовались проверки, и торопить его никто не имел права. Поэтому чужой номер пока оставался Дёмину нужнее своего.

Третьего декабря мороз отпустил. За ночь выпал мелкий снег, утром термометр у штаба показывал около пяти ниже нуля. После ноябрьской грязи это почти сходило за милость. Снег прикрыл колеи тонким белым слоем, но под ним ещё продавливало воду, и сапоги вытаскивали её наверх чёрными пятнами.

Лунин снял очки, посмотрел на картонку, на лоскут, потом на моториста.

— Лампу к моей машине. На этой разжижение сделано.

— Уже велел, лампу обратно понесли.

— Картонку оставить. Лоскут снять.

Моторист потянулся к винту, но я остановил его и показал на соседнюю стоянку.

— Погоди. А на той что написано?

Там под ватным чехлом стоял мой Як. Капот после пробоин двадцать седьмого залатали, повторный осмотр он прошёл. У лопасти была привязана другая картонка: номер машины, фамилия механика и короткое «внешний подогрев; без механика не запускать». Ни красного, ни белого лоскута.

Ещё через стоянку на картонке значилось: «масло разжижено», но ниже чужой рукой было приписано: «воздух травит, не запускать». Исправность маслосистемы не лечила пневматику. Чехол лежал ровно, мотор был подготовлен правильно, а машина всё равно не считалась готовой.

Три Яка стояли в одном снегу и требовали трёх разных ответов. На переданной машине под чехлом белела обмотка трубопроводов, у радиатора были свои подушки; её готовили к зиме ещё до того, как она попала к нам. На моей части утепления не хватало, зато механик знал каждый стык после двух ремонтов. Третий борт выглядел снаружи лучше обоих, но тихое шипение у соединения выдавало потерю воздуха.

Самолёты назывались одинаково, моторы носили одно обозначение, а прожитая ими осень уже была разной. Один пришёл с завода позднее, другой чинили в поле, третий собрали из того, что нашлось после посадки. Любой общий приказ, написанный без хвостовых номеров и фамилий, неизбежно врал бы хотя бы про один.

— Вот так и оставим, — сказал Лунин. — Словами. Чтоб самый умный не толковал тряпку по-своему.

Он сказал это мотористу, но смотрел на меня. Не с подозрением — с предложением работы.

Я снял с планшета веселовский лист. На одной половине ещё оставалось довылетное решение двадцать седьмого, на другой — наблюдение о скрытой немецкой паре. Для моторов он не годился: воздух после не спрашивает, что механик решил до. Здесь нужно было вести машину через ночь, от одной пары рук к другой.

— Собери техников к обеду, Ильич. С карточками всех бортов. Не с памятью — с тем, что на машине сейчас.

— Соберу, — ответил Лунин. — А решать за машины кто будет?

— Они. Ты проверишь. Я запишу так, чтобы следующая смена ничего не додумывала.

Лунин надел очки и ещё раз прочёл картонку целиком.

— Тогда, может, толк и выйдет.

За лесом глухо ударила артиллерия. Пожилой моторист снял красный лоскут с чужого винта, скомкал и сунул в карман. Картонка осталась. На ней уже было достаточно слов, чтобы не убрать подогрев у непрогретого мотора.

К обеду в штабной землянке пахло мокрыми полушубками, бензином и подогретым маслом. На столе лежали девять карточек — по числу машин эскадрильи, которые техники ещё считали ремонтопригодными или готовыми. Слово «готов» не стояло ни на одной. Вместо него были отдельные строки: масло, охлаждение, воздух, чехол, следующая проверка, фамилия.

Лунин посадил по одну сторону стола трёх механиков. Один обслуживал машины старого состава, второй пришёл с осенним пополнением, третий отвечал за переданный Дёмину Як. Они не учили друг друга зиме. Каждый уже знал достаточно, чтобы спорить.