Красная карточка Лунина осталась на земле. В воздух Дёмин взял другой лист — тот, где под семью наблюдениями белела графа результата.

Тринадцатого июля, чуть после рассвета, мы подняли над переправой восемь И-16. Девятый самолёт не был ни неисправным, ни забытым: Гришин оставил его у поля, заправленным, с лётчиком у крыла. Резервом нельзя прикрыть мост, зато можно встретить того, кто придёт к пустому аэродрому, или заменить машину в следующем вылете. Девять исправных не превращались оттого в десять.

Нижняя группа шла двумя парами. Я с Хромовым — левее реки, Дёмин со своим ведомым — правее. Выше держались ещё две пары: Соловьёв и второй ведущий. До боя мы видели друг друга не всё время. Так и было записано: если верхние потеряют нижних, они возвращаются к переправе; если нижние потеряют верхних, не лезут вслед за истребителями. Не красота строя, а запреты, которые можно исполнить и без исправного эфира.

Переправа появилась под нами серой ниткой. На западном берегу к настилу тянулись подводы, орудия на конной тяге, пешие колонны. На восточном сапёры оттаскивали разбитую повозку; лошадь лежала в оглоблях, и люди огибали её, не останавливаясь. Издали движение казалось медленным. Я посмотрел на него через борт и сразу перестал думать, красиво ли мы построились.

Немцев заметил Соловьёв. Его пара качнула крыльями, потом легла на новый курс. Мы повторили.

Шесть He 111 шли двумя тройками, одна чуть выше другой. Над ними держались четыре «фридриха» — две пары, а не две точки из прежних наблюдений. Первый ответ в дёминской таблице получился ещё до стрельбы: немец не обязан приходить тем же числом.

Я поднял ладонь, хотя Хромов из своей кабины её не видел. Старый гражданский жест. Потом качнул машину — коротко влево, обратно. Он сохранил место справа и сзади.

Бомбардировщики уже легли на прямую к переправе. Им оставалось меньше минуты ровного хода. Дёмин пошёл первым: его пара пересекла курс правой тройки спереди-снизу, дала две короткие очереди и не задержалась под огнём стрелков. Головной «Хейнкель» не рассыпал строй и не шарахнулся. Он только отвернул на несколько градусов, чтобы вывести атакующих из-под брюха. Два других потянулись за ним. Этого малого угла хватило: вся правая тройка ушла с линии настила.

Левая продолжала прямо.

Мы вошли ей наперерез.

Я видел остеклённый нос головного, тёмную фигуру за пулемётом, вспышки у нижней установки. Стрелок начал раньше, чем я мог прицелиться. Трассы прошли под левой плоскостью. Я дал коротко не в брюхо, а по ведущей кромке, сместил огонь к мотогондоле и тут же отвернул. Хромов ударил следом. На капоте крайнего мелькнули светлые выбоины, из-под правого мотора потянуло дымом — жидко, без уверенности, что машина подбита.

Тройка не развалилась. Она сжалась, ведущий довернул, ведомые удержались. Бомбы отделились почти одновременно, но уже не над расчётной точкой. Чёрные капли ушли вниз. Две легли у западного подхода, подняв землю между повозками. Одна ударила в воду рядом с настилом. Ещё несколько разрывов я не увидел за дымом.

Переправа осталась стоять. На западном берегу горела подвода. Люди легли, потом снова поднялись и потащили лошадей к мосту.

Это был результат. Причину ещё предстояло отделить от удачи.

Истребители прикрытия спустились, когда мы выходили из второй атаки.

Верхние пары встретили их не одним строем. Соловьёв повёл свою навстречу первой немецкой паре, второй наш ведущий остался выше нижних. На несколько секунд небо сложилось так, как мы чертили на бумаге: никто не бросил назначенное место ради удобной цели.

Потом один «фридрих» прошёл мимо Соловьёва и свалился на нас.

Хромов крикнул раньше, чем я увидел немца:

— Сзади-слева!

Голос пробился сквозь треск. Наши две рации слышали друг друга на этой дистанции — остальным парам приходилось обходиться крыльями и взглядом.

Я потянул И-16 в боевой разворот. Надо было встретить «мессер» носом, не дать ему сесть на хвост и не увести пару от переправы. Ручка стала тяжёлой. Меня вдавило в чашку сиденья.

Сначала сузилось небо.

По краям зрения поползло серое, будто кто-то медленно закрашивал стекло от рамы к середине. Я напряг живот и ноги, задержал короткий выдох — поздно и неровно. Молодое тело знало перегрузку лучше меня: его учили виражам, оно уже выдержало несколько боёв. Но управлял им человек с другими привычками, а недосып, голод и три недели отхода отняли запас, который на занятиях казался бесконечным.

В середине остался светлый круг. В нём качнулось крыло «фридриха».

Дотянуть ещё — и круг закроется. Отдать ручку — и немец получит мой хвост.

Я ослабил разворот.

И-16 просел, нос ушёл ниже. Серое остановилось. В ту же секунду Хромов пересёк мою линию сзади, дал немцу короткую навстречу и заставил его переложить машину. Очередь «мессера» прошла выше моего фонаря. Он не стал принимать вираж, набрал скорость на снижении и ушёл к своей паре.

Хромов вернулся справа.

— Вижу тебя, — выговорил я.

Он не ответил. Дышал в микрофон часто, со свистом. Теперь ведомый ждал, удержу ли я машину.

Я удержал. Не полез за немцем, вернулся к переправе и собрал пару с дёминской. Внизу ещё рвались бомбы, но настил не горел. Обе тройки «Хейнкелей» отходили на запад; один самолёт дымил, не отставая. Четыре Bf 109F прикрывали их сверху. Соловьёв мог попытаться догнать, но не вышел за назначенную границу.

Домой вернулись все восемь. У трёх машин нашли пробоины, но тяги, рули и баки уцелели; техники обещали закрыть рваную обшивку к утру. Сбитых нам никто не подтвердил.

Я зарулил под деревья четвёртым. Когда мотор остановился, ремень не поддался пальцам. Я дважды попал мимо пряжки, на третий раз дёрнул слишком сильно и содрал кожу на костяшке. Из кабины выбрался сам, но на крыле пришлось сесть. Земля под сапогами ходила медленно, отдельной от меня волной.

Хромов подбежал, остановился в шаге.

— Это в воздухе началось?

— На развороте.

— Я видел, как ты отдал.

Сказать «показалось» было легко. После южной переправы я уже знал цену лёгкому слову.

— Пелена с краёв. Почти закрыло.

Хромов оглянулся на штабную избу.

— Сам скажешь?

— Сам.

Только сначала меня вырвало за капониром — желчью, потому что больше было нечем. Потом руки задрожали. Спичку я сломал о коробок и вторую доставать не стал.

Дёмин заполнял графу результата при всех восьми лётчиках. Лист лежал на столе Гришина, прижатый пустой гильзой.

— Переправа не разрушена, — прочёл Дёмин. — Правую тройку вынудили изменить курс до сброса. Левая сбросила после атаки нижней пары; часть разрывов у подхода и в воде, одна повозка уничтожена. Все наши вернулись. Три машины пробиты. Один He 111 наблюдался с дымом, падения не видели. Истребителей прикрытия было четыре вместо двух.

— Вывод? — спросил Гришин.

Дёмин перевернул карандаш тупым концом вперёд.

— Порядок не развалился при первом изменении обстановки. Верхние связали прикрытие, нижние дошли до бомбардировщиков. Но это один вылет. Почему бомбы не попали в настил — наша атака, ошибка прицела или удача — по одному случаю не разделить.

Писарь зачитал донесение с переправы: настил не повреждён, западный подход ненадолго завалило разбитой повозкой, трое бойцов ранены. Целый мост не делал налёт бесплатным.

Соловьёв провёл пальцем по строке о четырёх истребителях.

— Если бы их было восемь, верхним пришлось бы хуже.

— Вписывай, — сказал Гришин. — Условие, при котором порядок перестаёт держать.

Дёмин вписал.

Никто не назвал строй моим. На листе стояли фамилии четырёх ведущих и подпись командира. Так было честнее: я принёс предложение, Дёмин принёс наблюдения, остальные принесли машины обратно.

— Повторять разрешаю, когда есть время собрать две группы, — сказал Гришин. — Не как закон на всякий случай. Сбитых этому листу не приписывать. Соколов, теперь твоё.