Я взял карандаш и нарисовал над синей ниткой реки две короткие черты.

— Две пары ниже, две выше. Нижние работают по бомбовозам, но не гонятся за ними через весь район: сорвали прицеливание, растащили строй — вернулись под верхних. Верхние не ищут себе сбитого. Их задача — не пустить прикрытие к нижним без помех. Между группами держим зрительную связь. Потеряли друг друга — обе выходят к переправе, а не разыскивают немца по одному.

Гришин подвинул карандашом верхнюю черту в сторону.

— Прикрытие придёт не сверху, а сбоку?

— Верхняя группа встречает его, нижняя не лезет помогать всем составом. Одна пара продолжает срывать бомбёжку, вторая держится ближе к своим верхним. Это оговариваем до взлёта.

— Бомбовозы пойдут выше?

— Высоты меняются, роли нет. Нижняя группа остаётся ниже ударных, верхняя — между ней и прикрытием. Если не хватает набора, не тянемся следом до потери скорости. Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у «мессеров».

Дёмин записывал не стрелки, а условия: потеря зрительной связи; прикрытие сбоку; бомбардировщики выше расчётного; выход к переправе. Рядом оставлял пустое место под результат. Получался не красивый рисунок победы, а порядок действий на случай, если рисунок окажется неверным.

— Сигналы? — спросил Гришин.

— Только те, которые все знают до вылета. Покачивание — заметил противника. Резкий отворот ведущего внутрь — верхняя группа принимает бой, нижняя держит задачу. Два круга над переправой — сбор. Радио у кого возьмёт, тот подтвердит, но на него порядок не вешаем.

— Ведомые?

— Ведущего не бросают ради цели. Ни нижние, ни верхние.

Последнее я сказал для Хромова, хотя его в избе не было.

— А девятый? — Гришин коснулся одиночной отметки у края листа.

— Резерв на земле. Если кто-то не запустится или вернётся с отказом до встречи с противником, поднимется вместо него. В воздух одиночкой его не тащим ради красивого числа.

Гришин перечеркнул девятую стрелку, которую успел наметить в стороне. Чётность порядка оказалась важнее желания показать наверху всю наличную силу. Один исправный самолёт на земле выглядел расточительством только до первого отказа.

Дёмин постучал ногтем по цифре пять.

— Есть ещё вчерашнее. Жёлтококий не бросился на первую цель. Он ждал, пока Соколов привяжет себя к «Хейнкелю», и только потом отдал высоту. Второй остался сверху. Это наблюдение. Вывод: терпение прикрытия можно заставить работать впустую, если нижние не полезут к нему сами.

— Можно, — поправил Гришин. — Не «заставим».

Дёмин зачеркнул окончание и написал заново.

Гришин прочёл страницу от начала до конца. Потом перевернул лист задачи чистой стороной вверх и сам начертил четыре пары. Не назвал строй соколовским. Не обещал, что он удержит переправу. У каждой пары поставил ведущего, ведомого, высоту и одно короткое дело.

— Пробуем один вылет, — сказал он. — После посадки разберём по тем же двум столбцам. Если порядок держится — оставим. Если нет — выбросим, чья бы фамилия под ним ни стояла. Приказ мой. Схема ваша с Дёминым. Ответите каждый за своё.

Тревогу дали до рассвета, когда до завтрашней переправы оставалась ещё ночь.

Не по реке — по аэродрому. На западе возникли два мотора, и почти сразу над деревьями прошла пара «мессеров». Без бомб, низко, один за другим. Первый дал очередь по краю поля. Трассы прошили место, где при скученной стоянке стоял бы ряд машин, и ушли в траву.

Мы с Хромовым были дежурной парой. Лунин уже стоял у винта моей машины. Дежурные борта проверили с вечера, топливо отстояли, техники спали рядом и в темноте тянулись каждый к своему месту. Красная очередь работ не дала забыть дефект; машины подняли люди.

Ремни. Контакт. Винт дёрнулся, воздух ударил гарью. Я дал газ и повёл по чёрному полю, различая край только по двум прикрытым фонарям. И-16 прыгал на кочках; ручка била в ладонь. Отрыв увидел не глазами — колёса перестали отдавать землю в позвоночник.

Хромов поднялся следом и лёг справа ниже. Над лесом серела узкая полоса. На ней два Bf 109F были видны лучше нас: тонкие кресты, скорость, запас высоты. Догнать их на прямой мы не могли. Я потянулся было за ведущим, увидел, как стрелка скорости поползла вниз, и прекратил набор. Ещё вчера продолжил бы из злости. Сегодня задача была не в том, чтобы доказать «мессеру» храбрость.

Немцы развернулись на западе. Второй остался выше, первый снова пошёл к полю. Теперь я оказался между ним и стоянкой, ниже, без скорости для лобовой горки. Покачал крыльями Хромову и довернул не за целью, а поперёк её курса. Ведомый удержался справа. Два наших силуэта появились там, где минуту назад было пусто.

«Мессер» не стал менять высоту на одну очередь. Прошёл над нами с запасом, дал коротко издалека и ушёл вслед за вторым. Я не попал по нему. Он не попал по нам. Внизу под деревьями остались девять машин.

На посадке моя левая плоскость не играла. Латка Лунина держала.

У избы Дёмин встретил нас с тетрадью. Не спросил, почему немцы приходили. Сначала собрал то, что видели оба: два Bf 109F; один проход с огнём по краю поля; второй самолёт держался выше; при появлении нашей пары ведущий отказался от повторного захода; попаданий по стоянке нет.

— Цель налёта? — спросил писарь, ожидавший у двери.

Дёмин посмотрел поверх его плеча на светлеющее поле. Вдали он видел без всякого напряжения.

— Не установлена. Могли искать стоянку, могли проверять дежурство, могли просто отработать по замеченному полю. В открытый столбец — только проход и огонь. Остальное справа.

Он провёл красную черту.

Когда небо стало серым, Гришин собрал восемь назначенных лётчиков над картой. Девятая машина оставалась у деревьев в резерве. Никто не выглядел частью красивого строя: небритые лица, красные глаза, ремни поверх мятых комбинезонов. Хромов беззвучно складывал губы, но свист не получался после разбега по холодному воздуху.

Соловьёв, ведущий первой верхней пары, выслушал распределение и не стал делать вид, будто забыл южную переправу.

— Товарищ капитан, — сказал он, — это опять под слово Соколова? В тот раз тоже карта была и уверенность была.

Восемь человек не повернули головы ко мне, и от этого вопрос прозвучал тяжелее. Его ждали все.

— Нет, — ответил Гришин. — В тот раз он назвал место без наблюдения, а я поставил по его слову шесть машин. Здесь семь записанных случаев, две неопределённости оставлены неопределённостями, порядок расписан на случай ошибки. И утверждаю его я на один вылет. Разница понятна?

— Понятна.

— Соколов, ты гарантируешь, что немец пойдёт по тетради?

— Нет. Гарантирую только, что при потере связи моя пара вернётся к переправе и не полезет вверх одна. Остальное увидим после боя.

Соловьёв глянул на две черты над рекой, потом на пустую графу результата. Положил палец на отметку своей верхней пары.

Гришин назвал пары. Нижние — моя с Хромовым и дёминская. Верхние — Соловьёв со своим ведомым и ещё одна пара. Четыре ведущих получили границы, за которые запрещалось лезть в одиночку.

— Налёт ночью ничего не доказал, — сказал Гришин. — Кроме того, что поле нашли. Рассредоточение оставляем. Дежурство усиливаем. Завтра над переправой проверим другое. Нижние срывают бомбометание, верхние прикрывают нижних. Сбитые считать будем после того, как переправа останется цела и вы вернётесь.

Он повернулся ко мне.

— Первый нижний — ты, Соколов. Не командир эскадрильи и не пророк. Ведущий пары. Своё место знаешь?

— Знаю.

— Вот его и удержи.

Гришин подписал лист задачи и передал Дёмину. Тот вписал под схемой: «основание — семь наблюдений; проверка — один вылет». Пустое место под результат осталось белым.

Лётчики разошлись к машинам. Под деревьями Лунин уже снял чехол с моего И-16. На красной карточке у залатанной плоскости свежо темнело: «Проверено. 04.10. Лунин».