Подпись я знал.

Ратников это заметил.

— Знакомая?

— Знакомая.

— Спрашивать не буду, — сказал он. — Это не по моему предмету, а вы всё равно не скажете.

Я перечитал ещё раз, медленно.

К тому времени первый лист уже вернулся. Потом какое-то время ничего не подавали. Позже кто-то сел, взял старое, пересказал своими словами и подал заново.

— Зачем? — сказал я вслух.

— А вот это ко мне не относится, — сказал Ратников. — И к возврату не относится тоже. Возвращающий написал только то, что видит: основания те же, новых нет.

— Он мог не знать, что первое возвращалось.

— Мог не знать. Тогда он просто написал, что помнил.

— А мог знать.

— Мог и знать, — сказал Ратников. — Тогда он думал, что во второй раз пройдёт.

Я смотрел на этот третий лист дольше, чем на первые два вместе.

За десять месяцев я привык считать, что где-то есть человек, который трижды это остановил. Я это не проверял и вслух не говорил, но держал в голове и, если честно, немного этим жил: у неизвестности есть то удобство, что она объясняет сразу всё.

А тут выходило, что три раза кто-то садился и писал.

И что все три раза бумага возвращалась не потому, что кому-то был не нужен я, а потому, что в первой не отделили одно от другого, во второй заявленное не сошлось с приложенным, а в третьей не было ничего нового.

Три разные вещи. Три разных человека. Три разных числа.

— Вопрос будет? — спросил Ратников.

— Будет. Веселов.

— Отвечаю сразу и подробно, чтобы вы потом не возвращались.

Он выложил перед собой листок, на котором у него было записано заранее, и по этому листку было видно, что он готовился.

— Первый возврат прошёл через место, к которому он отношения не имел. Это я установил по проходившим бумагам, а не по чьим-то словам. Второй возврат — тем более: он в тот месяц был в другом месте, и это подтверждается двумя независимыми документами. Третий возврат вообще шёл не по той линии.

— Всё?

— Не всё, — сказал Ратников. — Самое важное: между этими тремя нет ничего общего. Разные люди, разные месяцы, разные основания. Если бы кто-то один держал, у нас была бы либо одна и та же формулировка, либо одна и та же рука, либо один и тот же путь. Тут нет ни одного из трёх.

— А почему тогда все три вернулись?

— Потому что в каждом был свой дефект, — сказал Ратников. — Для этих трёх никакой общей руки не понадобилось.

— А почему никто ничего не объяснил? — спросил я. — Ни тогда, ни после.

— В этих трёх бумагах объяснение не предназначалось тому, про кого писали, — сказал Ратников. — Вернули — и вернули. Дальше с ними должен был разбираться тот, кто писал.

Он собрал листы.

— Я вам скажу ещё одно, и на этом закончу. Я дважды спрашивал про них, и мне не отвечали. Вы могли думать, что мне не отвечают потому, что там что-то есть. Мне не отвечали потому, что это никому не было нужно и лежало в очереди.

— Я так и думал.

— Знаю, — сказал Ратников. — По лицу было видно ещё в феврале. У вас тогда было такое лицо, будто вы всё уже поняли и ждёте только подтверждения.

— Я и ждал.

— Дождались, — сказал он. — Не того.

Мы вышли из флигеля в четвёртом часу, и было уже темно.

Мы постояли у крыльца, потому что уходить сразу было неловко обоим.

— Долго вы это собирали? — спросил я.

— Три месяца. Из них два ждал.

— И всё ради трёх листов.

— Не ради листов, — сказал Ратников. — Мне мешает, когда в деле числится тот, кого нет. Место он занимает, а платят за это живые.

— Что вы будете с этим делать? — спросил он.

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Вы можете подать заново. Основания у вас есть, и я вам даже скажу, как их правильно отделить, — это не по моей части, но я насмотрелся.

— Не буду.

— Вам это положено.

— Может быть.

— Не «может быть». По тому, что там написано, — положено.

— Написано в бумаге, которую вернули.

— Вернули по форме.

— Первую вернули по существу, — сказал я.

Ратников не стал спорить, и это было хуже, чем если бы стал.

— Почему?

Я подумал, потому что вопрос был законный и потому что отвечать на него красиво было противно.

— По первому листу возвращающий прав, — сказал я. — Там действительно не отделено, и, если честно, отделить там нечего: то, что вышло, вышло группой. По второму листу заявлено не то, что было. По третьему — старое во второй раз.

— И?

— И если я сейчас сяду и перепишу это так, чтоб прошло, я буду делать ровно то, за что сам режу чужие бумаги с января. Я умею написать так, чтоб прошло. Я это уже делал один раз, в ноябре, и мы с вами про это подробно говорили.

Ратников молчал.

— Дело закрываете? — спросил я.

— Эту часть дела — да. Свою — нет, — сказал он. — Своя у меня идёт, и идёт медленно.

Он застегнулся.

— И вот что. Вы не думайте, что я вас сегодня обрадовал. Я вам сегодня отнял удобную вещь. Их у людей мало, и я их отнимаю по обязанности, а не потому, что мне нравится.

Он ушёл.

Я постоял ещё немного один. Мело мелкой крупой; она не ложилась, а шла низом, по земле, и от этого казалось, что двор куда-то медленно едет.

Я вернулся во флигель за планшетом, который забыл на подоконнике.

Хранитель уже убирал листы в коробку.

— Забирать будете?

— Нет.

— Точно нет? А то у меня место в коробке не закрыто.

Хранитель уложил третий лист поверх двух остальных и закрыл коробку.

Я забрал планшет. У штаба меня ждал незаконченный доклад, и к этим трём листам он отношения не имел.

Второго января по тылу вышла директива о подготовке к тому, что должно было начаться.

Читать её целиком мне не полагалось, и я не читал. Мне сказали одно: тыл готовится, и готовиться он будет быстро, и всё, что я делаю, должно к этому сроку сойтись.

Бережного я нашёл третьего числа на тыловом пункте, в комнате с двумя окнами, из которых одно было забито, а второе выходило во двор, и во дворе весь день что-то грузили.

Он не обрадовался и не удивился.

— А, — сказал он. — Хорошо. Садитесь, будете спорить.

— С кем?

— Со мной. Больше не с кем: остальные соглашаются.

— Вам директиву читали? — спросил я.

— Мне прочитали то, что меня касается.

— И как?

— Как всегда, — сказал Бережной. — Сроки поставлены, а того, чем их делать, дадут потом. Я не жалуюсь: если бы ждали, пока всё дадут, мы бы никуда не пошли.

На стене у него висела доска — не классная, а просто фанера, — и на фанере углём было написано пять слов, одно под другим.

Площадка.

Обслуживание.

Горючее.

Связь.

Ремонт.

— Это что? — спросил я.

— Это моя война, — сказал Бережной. — Пять штук. Больше у меня ничего нет.

— А раньше сколько было?

— Раньше писал семь.

— И что?

— И понял, что два из семи — то же самое, только другими словами. Какие — не скажу. Стыдно.

Он взял уголь и провёл сбоку черту.

— Раньше я это писал в столбик и напротив каждого ставил «есть» или «нет». А потом перестал.

— Почему?

— Потому что это враньё. Столбик — это когда пять отдельных вещей. А их не пять. Их одна, только она длинная.

Он прочертил линию через все пять слов сверху вниз.

— Вот так вернее. Площадка есть. Обслуживание пришло. Горючее подвезли. Связь поставили. Ремонт развернули. Пять раз «есть», и всё равно ничего нет, если между ними разрыв в двое суток.

— А если не в двое?

— А если в двое часов — тогда есть.

Он сел.

— Я вам сейчас покажу, где у меня сегодня плохо. Только вы не пишите, что плохо у ремонта.

— А где плохо?

— У ремонта.

— Вы же сказали не писать.

— Я сказал не писать, что плохо у ремонта, — сказал Бережной. — Потому что у ремонта плохо не из-за ремонта.