— И что здесь преступного?

— Пока ничего преступного.

Веселов передвинул листы так, чтобы между ними не осталось промежутков.

— Ваши отдельные решения спорны. Некоторые дали пользу, некоторые стоили дорого, действие некоторых вообще нельзя отделить от погоды, противника и работы остальных. Я не нашёл у вас пяти чудес из пяти попыток. Не нашёл и безошибочности. Нашёл другое: вы всякий раз строите работу так, чтобы ошибка сохранилась и следующий человек мог её увидеть без вашего рассказа.

Руки лежали на коленях. Большой палец сам нашёл на левой ладони старый затвердевший край и прошёл по нему. Веселов смотрел не туда — на даты.

— Способные молодые лётчики предлагают много, — сказал он. — Хорошее, глупое, смелое, преждевременное. Это нормально. Вы тоже ошибаетесь. Но вы приносите не одну догадку. Вы приносите порядок, который переживает вашу ошибку, ваше отсутствие и иногда смерть человека, с которым вы его делали. Так думает не курсант, которому повезло прочесть нужную книгу. Так думает тот, кто уже отвечал за чужую работу и долго учился не прятать плохой результат.

Гришин тяжело переступил у двери.

— Ему двадцать два, — продолжил Веселов. — Деревня, аэроклуб, лётная школа, первый год в строевой части. В формуляре нет места, где такой опыт мог накопиться. Я искал.

— Война за полгода учит быстро, — сказал я.

— Учит. У вас погибли товарищи. Вы отступали, горели на земле, ошибались в воздухе. Я не считаю это малым опытом. Но война объясняет, почему человек меняется. Она не всегда объясняет, почему он с первых дней меняется в одну и ту же сторону.

Он собрал четыре листа в стопку.

— Версию о работе на противника я снял. Не потому, что вы полезны. Агент тоже может быть полезен, пока зарабатывает доверие. Я снял её потому, что не нашёл ни связи, ни задания, ни передачи сведений, ни действия в интересах противника. Каждый ваш шаг восстанавливается из того, что видели вы или люди рядом. Отдельного тайного источника в этой части дела нет.

Гришин шумно выдохнул.

— Значит, со шпионажем кончили.

— Со шпионажем — да.

Веселов сказал это по-прежнему тихо.

— Остался источник способа работы. Он не образует обвинения, товарищ капитан. Но он существует, и я обязан его описать настолько точно, насколько могу.

— В бумаге существует, — сказал Гришин.

— Теперь уже в бумаге.

Я держался тем же, чем летом: правдой, из которой вынут ответ на главный вопрос.

— Читал всё, до чего мог дотянуться. В аэроклубе инструктор был. В школе учили. В полку Дёмин заставлял разбирать бой по наблюдениям. Лунин не давал лётчику командовать у мотора. Гришин после южной переправы заставил меня писать основание и цену. Ничего этого я один не придумал.

— Я знаю, — сказал Веселов. — Поэтому здесь четыре листа, а не один донос.

— Тогда чего вам не хватает?

— Времени между уроком и выводом.

Он достал из папки ещё один лист. Ответ аэроклуба, который уже показывал мне в ноябре. Иван Матвеевич Барсуков подтверждал, что учил Андрея Соколова, но не помнил ни особого разговора, ни слов после первого самостоятельного вылета.

— Барсуков существует, — сказал Веселов. — Вы назвали его по документам точно. Он подтвердил вашу учёбу. Этого достаточно, чтобы не приписывать вам чужую биографию, и недостаточно, чтобы вложить ему в рот все ваши решения.

— Я и не вкладываю ему решения.

— Сегодня не вкладываете.

Он убрал ответ. Никакой ловушки в нём не было: старый путь просто закрыли до конца, аккуратно, подписью с той стороны.

— Я не обязан уметь объяснить себя вам целиком, — сказал я.

— Не обязаны. И я не обязан сочинять обвинение вместо объяснения. Поэтому в моём рапорте нет ни слова о виновности.

— А что в рапорте есть?

— Даты. Решения. Ошибки. Кто подтвердил. Что осталось необъяснённым. Отдельно — что от полётов вас отстранять не следует.

Гришин отлепился от стены.

— Вот это отдельно и покажите.

— Покажу вам сейчас.

Веселов нашёл страницу, повернул папку и провёл ногтем под двумя строками. Гришин прочёл молча. Потом ещё раз, уже медленнее.

— Завтра он ведёт группу, — сказал он.

— Пусть ведёт группу.

— Послезавтра тоже, если задача будет.

— Я не распоряжаюсь вашими вылетами.

— Зато можете сделать так, что начнут распоряжаться другие.

Веселов вернул папку к себе.

— Могу. Поэтому написал, что изъятие младшего лейтенанта Соколова из боевой работы не вызывается имеющимися материалами и нанесёт части прямой ущерб. Я свою ответственность тоже обозначил, товарищ капитан.

Гришин хотел ответить, но не нашёл, на что нападать. Под ногтем Веселова стояло не «невиновен», а «не вызывается имеющимися материалами». Ниже оставалось место для следующей записи.

Я на его месте сделал бы так же.

От этой мысли защиты не прибавилось.

Веселов подровнял листы о край стола, вложил их в папку и завязал тесёмки. Коптилка чадила; на стекле выступила чёрная кайма. Снаружи мотор взял со второй попытки и остался работать ровно.

— На сегодня всё, товарищ Соколов.

Я встал. Табурет качнулся обратно и застыл на своей щепке.

Гришин первым снял вертушку. Я уже взялся за дверь, когда Веселов окликнул:

— Чтобы вы понимали порядок дальнейшего.

Он придержал закрытую папку двумя пальцами.

— Основной рапорт я направил по инстанции восьмого числа. Сегодняшний разговор и декабрьскую ведомость приложу дополнением. Дальше вопросы вам будут задавать не здесь.

Восьмого.

Он приехал сегодня, двенадцатого.

Неделю после разговора с Веселовым ничего не происходило.

То есть происходило всё обычное: вылеты, заправка, две машины в ремонте, одна ночная тревога, на которую мы не успели подняться до отбоя. Не было только вызова. Я ждал его каждый раз, когда к штабу подходила полуторка, и всякий раз из кузова выгружали патроны, хлеб или мешки с почтой.

Девятнадцатого пришёл приказ на перебазирование. Про меня в нём не было ни слова.

Полк уходил вперёд, на запад, на полевую площадку в районе Новопетровского. Село освободили три дня назад. Сама площадка не значилась ни довоенным аэродромом, ни трофеем особой важности: ровное поле у леса, которое немец успел приспособить под свои самолёты, а при отходе испортил настолько, насколько хватило времени.

Время ему оставили не всё.

Первой села машина управления. Она прошла над полем дважды. На третьем круге из кабины выбросили красную ракету, люди у кромки убрали флажки, и мы пошли по одному.

Проверенный коридор был размечен еловыми ветками. За ними торчали колышки с белой ветошью — туда не рулить: сапёры ещё не закончили. По обе стороны полосы чернели прогары. Склад горючего выгорел до железных обручей, у барака осталась печная труба, две земляные стенки капониров были разворочены взрывом. Снег поверх воронок успел схватиться тонкой коркой.

Мой Як подбросило на мёрзлой колее. Я придержал хвост, не тронул тормоза и вырулил только там, где техник у веток показал обеими руками. Следом сел Ерохин; его качнуло сильнее, но машину он удержал и убрал с полосы без подсказки.

У стоянок валялось то, что не стоило увозить: пустые ящики с немецким трафаретом, клочья соломы, консервные банки, битое стекло. От грузовика осталась рама; колёса и всё, что отвинчивалось, сняли до нас. В уцелевшем капонире лежали сложенные стопкой соломенные маты. Плетение было плотное, края прошиты проволокой.

Лунин взял один мат за угол, поднял, осмотрел с обеих сторон и велел нести к нашим капотам. Рядом стояли разборные козлы для двигателя. Он проверил пальцем шплинты, качнул поперечину и приставил к ним часового из мотористов, хотя охранять на поле было ещё не от кого, кроме своих хозяйственных рук.

— Эти в опись, — сказал он. — И маты тоже. Чужое кончилось, трофейное началось.