Она стояла и смотрела на меня.

— Ты не спрашиваешь, зачем.

— А надо?

— Нет. Не надо.

И зашла во двор.

Домой я шёл и думал.

Думал я не о том, о чём надо было.

Я думал о том, что она права по всем пунктам и что мне на это возразить нечего. Я думал, что забыть про свадьбу на двое суток — это, конечно, дико, но что двое суток были такие, что забыть можно было что угодно. Я думал, что двадцать шестое действительно лучше двенадцатого. Я думал, что в понедельник надо решить с транспортёрной лентой.

И я поймал себя на том, что уже думаю про ленту.

Через двадцать минут после разговора, в котором женщина, на которой я собираюсь жениться, сказала мне «я пришла посмотреть на твоё лицо».

Я остановился посреди улицы.

Постоял.

Потом честно попробовал вызвать в себе хоть что-нибудь: тревогу, вину, страх потерять, — и не вызвал ничего, кроме лёгкой досады на то, что вечер испорчен.

Вот тогда мне стало по-настоящему нехорошо.

Не от её слов.

От того, что я стоял посреди тёмной улицы, в двадцать три года, за двадцать два дня до собственной свадьбы, и не чувствовал ничего.

Мать сидела и ждала.

Она сидела за столом, не занятая ничем, — не штопала, не чистила, не считала, — просто сидела при лампе, и это было настолько на неё не похоже, что я остановился в дверях.

— Мам?

— Сядь.

Я сел.

— Она тебе что говорила?

— Что переносим на двадцать шестое.

— А ещё?

— Мам.

— Что «мам»? — Мать посмотрела на меня. — Петя, я не дура. Я её сегодня утром видела, когда к Нюре ходила. Она мне слова не проронила.

Я молчал.

— Я тебе одно спрошу. Один раз. Больше не буду.

— Спрашивай.

— Ты её любишь?

Вот это был тот вопрос, которого мне никто не задавал.

Ни она, ни тётя Нюра, ни Людка, ни один человек в этом селе за четыре месяца от сватовства до ноября.

Потому что его не задают.

У нас про это не разговаривают вообще: у нас говорят «сошлись», «живут», «хорошая баба», «мужик работящий». Слово это в этом доме за одиннадцать лет не произносилось ни разу, и я не уверен, что оно произносилось при отце.

А мать взяла и спросила.

Я сидел и молчал, и молчал я долго — секунд, наверное, десять, — и мать за эти десять секунд ни разу не отвела глаз.

— Я не знаю.

Мать кивнула.

Она кивнула так, будто я подтвердил то, что она и так знала, и встала, и пошла к печке.

— Ложись. Завтра суббота.

— Мам.

— Всё, Петя. Я спросила один раз, я больше не буду.

Она загремела заслонкой.

Я разделся и лёг, и лежал, глядя в потолок, и слышал, как она ходит по кухне, и ходила она долго, и один раз мне показалось, что она стоит и не движется.

Потом она легла.

Я заснул около часа ночи, и последнее, о чём я подумал, было — что завтра в семь надо к Людке и что до этого надо успеть в мастерскую.

Пятого ноября я работал до шести.

Суббота перед праздником — короткий день, все ушли в четыре, а я остался, потому что в понедельник семнадцать человек надо было расставить на ремонт, а расстановку я до сих пор не сделал.

Сделал я её за полтора часа.

Потом вымылся под краном в мастерской, переоделся в чистое, которое принёс с собой утром, и вышел без десяти шесть.

До Людки было идти минут двадцать.

Времени у меня было час десять.

Первым меня перехватил Клюев.

Он стоял у своей калитки — он вообще всегда стоял у своей калитки, — и, увидев меня, вышел на дорогу.

— Пётр Сергеич. На минуту.

— Слушаю.

— Мне рукавицы.

Дело было такое: я в понедельник записал в тетрадь, что ему второй год не выдают рукавицы. За неделю я ничего по этому поводу не сделал, потому что было некогда, а он про это помнил.

— Клюев, я записал.

— Записал — это хорошо. А рукавицы?

— На складе нет.

— Так их два года нет.

Мы поговорили минут восемь.

Восемь минут я объяснял ему, что подал заявку, что заявка ушла, что до нового года вряд ли, и что если он мне будет напоминать раз в неделю, то это не ускорит, но и не помешает.

Он остался недоволен, но отпустил.

Вторым был Гнидин.

Гнидин догнал меня уже за поворотом и пошёл рядом.

— Петь.

— Ну.

— Ты на меня не сердишься?

— За что?

— Ну, за понедельник. За отгул.

Я остановился.

Он был трезвый, шёл из бани с веником под мышкой, и вид у него был неловкий.

— Не сержусь.

— Ты пойми. — Гнидин перехватил веник. — Я ж не назло спросил. Я ж думал, ты как Лобанов ответишь: «Иди к Сомову». А ты ответил.

— Ну и хорошо.

— Хорошо, — согласился он. — Ты слышь. Мне в среду всё-таки надо.

И мы ещё шесть минут разговаривали про среду.

Третьей была Мокеиха.

Она стояла у колодца с ведром, которое ей было не поднять, и я его поднял и донёс до её калитки, и это заняло четыре минуты.

У калитки она меня не отпустила.

— Петруша.

— Теть Фень, я тороплюсь.

— Ты постой. Ты у нас теперь бригадир.

— Бригадир.

— А ты Гаврилычу говорил?

Я не сразу понял, о чём она.

Потом понял: это была та самая история с трудоднями с сорок седьмого по пятьдесят пятый, из-за которой у неё пенсия тридцать четыре рубля вместо сорока одного, и про которую она меня спрашивала первого июня.

Я обещал ей спросить у Гаврилыча.

Обещал я это первого июня, и с тех пор прошло пять месяцев, и я не спросил ни разу.

— Спрошу.

— Ты в июне обещал.

— Спрошу, теть Фень. На той неделе.

— Ну ладно. Иди.

К Людке я пришёл в семь двадцать.

Двадцать минут опоздания.

Не два часа, не полтора — двадцать минут, и на любой другой вечер это не имело бы вообще никакого значения, потому что у нас в селе на двадцать минут никто не смотрит.

Она открыла сразу.

— Заходи.

Дом был пустой и тихий. Тётя Нюра действительно ушла к Кузнецовым. На столе стояли две чашки и чайник, и стояли они, судя по всему, давно.

Я стал объяснять.

— Люд, я в шесть вышел, честное слово. Меня Клюев перехватил, потом Гнидин, потом Мокеиха с ведром…

— Я знаю.

— Что знаешь?

— Что тебя Клюев перехватил. Мне Клавдия в семь донесла, она мимо шла и видела, как вы стоите.

Она села за стол.

— Садись.

Я сел, и она подвинула ко мне листок.

Обыкновенный листок из тетради в клетку, сложенный вдвое.

— Что это?

— Посмотри.

Я развернул.

Это был список чисел, написанных в столбик её почерком — крупным, круглым, каким пишут в сельпо накладные.

Числа шли подряд, с интервалами.

'Авг.: 3, 7, 14, 21, 27.

Сент.: 4, 11, 18, 25.

Окт.: 2, 9, 16, 22, 29.

Ноябрь: 4′.

И внизу, отдельно, обведённое: «15».

— Что это? — спросил я ещё раз.

— Это дни, когда мы виделись. С первого августа.

Я смотрел на этот листок.

Пятнадцать дат за три месяца с лишним.

Из них четыре — это август, когда была уборка. Из них двадцать девятое октября — это когда мы разошлись боком в сенях у Дроботов и она спросила, ел ли я.

Из них четвёртое ноября — это вчера.

— Ты считала.

— Считала.

— Зачем?

— Не знаю. В сентябре начала. Я сначала просто отмечала, чтоб не путаться. Потом стала считать.

Она забрала листок обратно.

— Пятнадцать раз за девяносто шесть дней. — Из них восемь по пять минут: в сельпо, на улице, в сенях. По-настоящему — семь.

— Люд, была уборка.

— Была, — согласилась она. — А теперь нет.

Она сложила листок.

— Уборка кончилась третьего октября. — С третьего октября по сегодня — тридцать три дня. Из них ты у меня был четыре раза. Четыре, Петь. Без уборки.

Я молчал.

— Я не считаю тебя виноватым. Ты бригадир. У тебя ремонт, у тебя план, у тебя Мишка, у тебя курсы, у тебя партия. Ты не гуляешь и не пьёшь. Я всё это знаю.