— Потому что я его не терял.

— А что тогда?

Мельник помолчал.

— У меня нет слова, товарищ командир, — сказал он. — Я поэтому сказал «не нашёл». Оно тоже не то, но оно ближе.

Четвёртым рассказывал тот, кто первым сказал «не отвечает».

— Ты когда понял?

— Когда позвал и он не ответил.

— Сколько раз звал?

— Три.

— Почему три?

— Потому что первые два раза я думал, что это связь. Она в тот день была такая, что на неё можно было списать всё.

— А на третий?

— А на третий я его увидел и понял, что дело не в связи.

— Что увидел?

— Что он идёт ровно и не смотрит по сторонам.

То же самое двумя часами раньше сказал Мельник другими словами. Я отметил совпадение у себя, а вслух не сказал: вслух это сказали бы за меня, и лучше, если бы сказали они.

Мельник после своего рассказа спросил, можно ли сесть. Ему сказали: сиди. Он сел и до конца разбора не сказал больше ни слова.

— Ещё раз, с самого начала, — сказал командир под конец.

Мельник рассказал ещё раз. На третий раз он стал говорить короче и перестал объяснять то, чего у него не спрашивали.

Двадцать четвёртого сверяли по времени.

Сверяли долго и въедливо, и делал это не я: делали они сами, а я сидел с краю и записывал у себя.

Считали по журналу и по часам троих, и часы у троих шли по-разному.

— На сколько?

— На минуту и на полторы.

— И что теперь?

— Теперь берём худшее, — сказал командир. — Себе в минус.

Взяли худшее.

Вышло следующее.

Мельник доложил в такое-то. Двое других сказали «не отвечает» через две минуты. Ещё через минуту и сорок принял следующий ведущий.

По старой отметке принимать он мог не раньше, чем через четыре с половиной минуты после того, как двое других сказали первое «не отвечает».

То есть без малого три минуты группа шла бы без того, кто её ведёт, и шла бы формально в порядке.

— Три минуты, — сказал командир.

— Три минуты, — сказал новый ведущий. — Я не знаю, что было бы за эти три минуты. Может, ничего.

— Может, ничего, — согласился командир.

Это записали именно так — с «может, ничего», — и записали потому, что я попросил, и попросил я один раз и коротко.

Двадцать пятого разбирали сокращение задачи.

Разбирали при всех, и это было правильно: сокращал он при всех и по голосу.

Тут новому ведущему досталось, и досталось справедливо: он сократил на своё усмотрение и сократил ту часть, которую, может быть, стоило делать.

Он не оправдывался.

— Я сократил, потому что нас стало меньше и потому что я не был уверен, что дотяну всех.

— Тебя об этом никто не спрашивал.

— Меня некому было спросить, — сказал он. — Я и решил.

— Вторую часть почему выбрал?

— По времени. Она была дальше.

— А по важности?

— По важности я не знаю. Мне не сказали, что важнее.

— Тебе и не должны были.

— Значит, я выбрал по тому, что знал, — сказал он.

— Правильно решил?

— Не знаю.

— А если бы тебя не назначили заранее? — спросил командир.

— Тогда принял бы тот, кто снизу.

— Ты откуда это знаешь?

— Мне сказали, когда я пришёл. Тут так.

— Кто сказал?

— Не помню. Все говорят.

Командир посмотрел на меня.

Я ничего не сказал. Сказать было нечего, а если бы сказал, вышло бы, что это моё.

Это тоже записали.

Двадцать шестого кончили.

Кончили не выводом. Выводов в тот раз никто не писал: написали последовательность — кто, когда, что сказал и что сделал, — и под каждым куском поставили фамилию того, чьи это слова.

Мою фамилию поставили один раз, в строке проверяющего.

Двадцать шестого я задал единственный вопрос на итоговом разборе.

— Если бы отметка была старая, — сказал я, — что было бы?

Ответили трое и ответили по-разному.

Первый сказал: ничего.

Второй сказал: не знаю.

Третий сказал, что три минуты — это много, и что он в феврале за полторы минуты потерял двоих из виду.

Я записал все три ответа и не выбрал ни одного.

Про раненого пришло двадцать шестого: живой, увезли дальше, левую руку смотрят.

Спрашивали про него все и спрашивали одинаково: «Ну как там?» И отвечали одинаково: «Смотрят».

На третий день спрашивать вслух перестали и стали спрашивать глазами, и это было хуже.

Больше в тот день не сказали ничего, и никто не спрашивал, потому что все уже знали, как это бывает: сначала говорят «смотрят», потом долго не говорят ничего.

Его машину мыли двадцать третьего утром.

Мыли долго и молча, вдвоём, и воду носили от колодца, потому что ближе воды не было, а вылить и забыть — не наше дело.

Под машиной оставалась тёмная полоса. Один из техников засыпал её землёй, потом снова взял ведро и пошёл к колодцу.

Второго мая нам сказали про Берлин в половине двенадцатого.

Сказал дежурный, сказал буднично, и первые секунды никто не среагировал, потому что у половины были заняты руки.

Потом кто-то положил ключ и сел.

Ничего особенного не случилось. Не кричали, не обнимались, не стреляли в воздух — по крайней мере, у нас. Двое пошли к своим машинам и стали делать то, что делали до этого. Один сказал: «Ну». Ему ответили: «Ну».

Один пожилой техник — единственный пожилой на всю стоянку — отошёл за капонир и простоял там минут пять. За ним никто не пошёл, и потом об этом не говорили.

Меня в тот час занимало, что я ничего не чувствую. Я стоял и проверял себя, как проверяют мотор на слух, и сначала ничего не находил.

Потом нашёл. Оказалось — усталость.

Через полчаса работа шла как шла.

Я в тот день был на стоянке и смотрел повреждённые машины.

Смотреть их надо было давно: с двадцать второго прошло десять дней, за десять дней две из трёх уже разобрали наполовину, и то, что я мог увидеть, я видел уже не на месте, а разложенным.

— Вы бы раньше пришли, — сказал техник.

— Раньше не пускали.

— А теперь пустили?

— Теперь у меня задача.

Он посмотрел на меня, но уточнять не стал.

Один из молодых спросил у меня, правда ли, что теперь скоро.

— Не знаю.

— Вы же из управления.

— Из управления, — сказал я. — Мне тоже не говорят.

Молодой не поверил и отошёл.

Мы прошли по всем трём.

Первую он показал целиком и показал охотно: у неё было понятно всё, и понятно оно было потому, что дырки шли по одной линии и от них никуда не деться.

Вторую он показал с оговорками.

— Вот тут — от того же. А вот тут — я не знаю.

— Что не знаете?

— Не знаю, оттуда это или раньше. Она у меня и до этого стояла с этим местом.

— Записывали?

— Записывал. Только в другой тетради и не так.

Я записал у себя: повреждение есть, происхождение не установлено, техник считает возможным более раннее.

— Так и напишете? — спросил он.

— Так и напишу.

— А если у вас спросят, от чего?

— Скажу, что не установлено.

Он покивал.

— Мне бы так, — сказал он. — Мне так нельзя. Мне надо сказать, от чего, иначе не примут.

— А вы что говорите?

— Я говорю то, что вернее всего. Обычно попадаю.

На второй мы с ним проспорили полчаса о том, как записывать неустановленное, и он в конце концов сказал, что у него для этого нет графы, а у меня, говорят, есть лист.

— Есть.

— И туда можно вот это?

— Туда можно вот это.

— А читать кто будет?

— Не знаю.

Он всё равно написал. Писал он медленно и на середине спросил, надо ли ставить число.

Ту машину, что стояла с двадцать второго, увезли к пятому. Место, где она стояла, ещё неделю было заметно: трава там не росла, потому что натекло масла.

Третью смотрели дольше всего, и на третьей у нас вышел спор.

Двое техников считали по-разному, и разница была не в том, что они видели, а в том, что каждый достраивал.