К обеду Лунин ничего не нашёл. К вечеру тоже.

— Ну что? — спросил его кто-то у кухни.

— Ничего.

— Так, может, и не было?

— Может, и не было.

— Считай, повезло, что не полетели.

Лунин посмотрел на него.

— Мы этого не знаем, — сказал он. — Никто этого не знает и знать не будет. Она бы, может, дошла и вернулась. А может, и нет. Я не подписал не потому, что знал, а потому, что не знал.

Он взял свой котелок и отошёл.

Вечером Гришин доложил. Как он докладывал и что ему ответили, я не знаю. Он вышел из землянки, ни на кого не посмотрел и пошёл на стоянку, и на стоянке простоял до темноты.

Мельник нашёл меня после ужина, когда солнце уже стояло низко и по площадке пошли длинные тени.

Он держал в руке сложенный вчетверо лист и держал его так, как держат работу, которую сам считаешь неготовой.

— Товарищ капитан. У меня не получилось.

— Что не получилось?

— То, про что вы просили. Про потерю ведущего. Я хотел досчитать здесь.

— И?

— И тут другие условия. Тут муть не такая, как у нас, и стороны другие, и заходят иначе. Я начал считать по-старому, а по-старому не выходит.

— Что вышло?

— Половина, — сказал Мельник. — У меня есть, сколько времени уходит на ответ, — это я перемерил и тут. А сколько времени человек не видит ведущего, я не знаю. Я это на земле померить не могу, а в воздух меня с секундомером никто не пустит.

— И правильно не пустит.

— Правильно, — согласился он уныло.

— Половина — это половина, — сказал я. — Не ноль.

— Половиной никто не пользуется.

— Значит, будете носить её с собой, пока не понадобится.

Меня в этом разговоре потом не было. Я стоял в двух шагах, слушал, и меня ни разу не спросили.

Мимо шёл Ерохин.

Я его не звал. Он сам остановился, хотя мог пройти дальше.

— Что у вас?

Мельник посмотрел на меня, потом на него и объяснил ещё раз, и объяснил хуже, чем мне, потому что торопился.

Ерохин выслушал до конца.

— Половина, — сказал он.

— Половина, — сказал Мельник.

— И что мне с половиной делать?

— Я не знаю, — честно сказал Мельник. — Я вам её не даю. Я говорю, что она есть.

Ерохин протянул руку.

— Давайте сюда.

— Она неполная.

— Я слышал.

Он взял лист, развернул, прочитал — не быстро, но и не так, как читают из вежливости.

— Тут написано, что вы мерили на земле.

— Написано.

— И что в воздухе не мерили.

— И это написано.

— Ну и хорошо, — сказал Ерохин. — Значит, я вашу половину буду держать при себе и смотреть. Не как правило. Как то, за чем стоит смотреть.

— А если я ошибся?

— Если ошиблись, я вам скажу, — сказал он. — Через месяц или через два. Или не скажу, потому что забуду. Тогда напомните.

— А если я найду способ померить как надо? — спросил Мельник.

— Найдёте — принесёте.

— А если способ будет плохой?

— Тогда я вам скажу, что плохой.

— А как вы поймёте?

— Не пойму, — сказал Ерохин. — Пойму, когда попробую. По-другому у нас тут ничего не понимается.

Он сложил лист и сунул в планшет, к своим бумагам, не отдельно.

Ту машину так и не выпустили ни на следующий день, ни через день. Дальше её разбирали уже без меня.

А наряд, отменённый двадцать второго, никуда не перенесли: задача к тому дню ушла вперёд вместе с фронтом, и повторять её стало незачем.

Мельник остался в полку.

Его оставили не ради меня и не ради его измерений: в полку не хватало лётчиков, а он был лётчик. Бережной уехал один и на прощание сказал, чтобы за Мельником присматривали, и никто ему не ответил, потому что присматривать тут было некому и незачем.

Двадцать шестого утром Гришин дал резервную машину.

Он дал её не потому, что я привёз бумагу, и не потому, что кто-то что-то доказал. Он дал её потому, что она была исправна и стояла, а задача на этот день была такая, что идти надо было полной восьмёркой.

— Берите, — сказал он Ерохину. — И чтоб я про неё завтра не слышал.

— Не услышите.

— Слышу я обычно про те, про которые обещают.

Резервную гоняли с шести утра. Лунин стоял при этом сам, от начала до конца, и подписал выпуск в половине восьмого, не сказав ни слова про оставленную машину.

— Эта пойдёт? — спросил Ерохин.

— Эта пойдёт.

— А та?

— А про ту не спрашивай.

— А резервная чья была? — спросил кто-то из молодых, стоявших рядом.

— Ничья. Стояла.

— Так не бывает.

— У нас случается, — сказал техник. — Раз в год.

Ерохин собирал восьмёрку у себя на стоянке, и собирал долго — дольше, чем я ожидал.

Он не строил их и не говорил речей. Он ходил вдоль машин, останавливался у каждой и говорил с человеком отдельно, а потом собрал всех у крайней и сказал то, что хотел сказать всем.

У третьей машины он простоял дольше всего.

— Ты вчера что делал на развороте?

— Держался.

— За кем?

— За вами.

— А сегодня держись за нижним. Он тебя видит, ты его — нет. Значит, смотри вниз чаще, чем вверх.

— Есть.

— Не «есть». Скажи, что понял.

— Понял.

Мельник в это время ходил вокруг своей машины и трогал то, что трогать было незачем: замок, край чехла, тот же замок ещё раз.

— Волнуетесь? — спросил я.

— Нет, — сказал он и через минуту поправился: — Да.

— Первый раз с ними идёте?

— Третий.

— Тогда обойдётся.

— Вы откуда знаете?

— Не знаю, — сказал я.

Я стоял в стороне, шагах в десяти, и слышал.

— Порядок сегодня меняем, — сказал Ерохин. — Не сильно.

Кто-то шевельнулся.

— Первое. Если потерял ведущего — молчи.

— Как молчи? — сказал молодой из середины. — Нам же говорили…

— Ты дослушай. Потерял — молчи и ищи. Потерял и не нашёл — тогда доложи. И доложи именно так: не нашёл. Не «потерял».

— И не жди второго круга, — сказал Ерохин. — Понял, что не нашёл, — докладывай сразу.

— А разница?

— Разница в том, что теряют его двадцать раз за вылет, — сказал Ерохин. — Если каждый раз докладывать, у нас в эфире будет базар и никто никого не услышит. А не найти — это уже другое дело. Это уже событие.

Он подождал.

— Второе. Кто не нашёл — тот докладывает, а принимает не он.

— А кто?

— Нижняя пара.

— Почему нижняя?

— Потому что снизу видно, кого нет, — сказал Ерохин. — Сверху видно только того, за кем гонишься.

Он оглядел их.

— Повторите оба пункта. Ты.

Повторили. Повторили дважды, потому что первый раз двое сказали по-своему.

Потом он подошёл ко мне.

— Слышали?

— Слышал.

— У вас в бумаге написано «при потере зрительного контакта».

— Написано.

— Плохо написано, — сказал Ерохин. — Потеря — это не событие. Потеря у нас каждую минуту. Я вам это пятнадцатого говорил, а сегодня додумал.

Я записал его слова так, как он их сказал, включая «плохо написано».

— И назначать заранее не будете?

— Не буду. Назначенный ждёт. А нижняя пара и так внизу, ей ждать не надо, она уже смотрит.

— А если нижней пары не будет?

— Тогда тот, кто скажет первым. Как раньше.

— Восьмёрка полная — это у вас часто?

— Третий раз за месяц.

— А обычно?

— Обычно шесть. Бывает пять.

— И задача та же?

— Задача всегда та же, — сказал Ерохин.

— Записать это как ваше?

— Как хотите, — сказал Ерохин. — Только напишите, что это на один вылет. Я это сегодня в первый раз пробую.

— Товарищ майор, — сказал я Гришину перед вылетом, — резервную вы дали…

— Не начинайте, — сказал Гришин. — Я её дал потому, что она есть и потому, что задача на восемь. Ваша бумага тут ни при чём. И не пишите, что при чём.

— Не напишу.

— Вы, я вижу, вообще много чего не пишете.

— Стараюсь.

Взлетали в десять сорок.

Гришин в этот раз пустил меня на командный пункт и показал, где стоять, и я встал туда и оттуда не двигался.