— Это мало.

— Это мало для бумаги, — сказал он. — Для меня это много.

Машину гоняли на месте. Лунин стоял сбоку, положив ладонь на обшивку, и простоял так весь прогон, а когда заглушили, ещё с полминуты не убирал руки, пока обшивка не перестала дрожать.

Потом убрал.

— Ещё раз, — сказал он.

Прогнали ещё раз. Он опять стоял и опять ничего не сказал.

Он присел и посмотрел вдоль машины, снизу, как смотрят на выведенную стену.

— Я её сегодня не подпишу.

— А завтра?

— Завтра погоняю ещё. Может, найду. Может, покажется, что вчера мне померещилось.

— А если не найдёте?

— Тогда не подпишу и завтра.

— А если прикажут?

— Приказать подписать нельзя, — сказал Лунин. — Приказать выпустить можно. На этом и стою третий год.

— Вам за неё когда-нибудь было?

— Было. Один раз крепко.

— И что?

— И ничего. С тех пор мне даже легче: я уже знаю, чем это кончается.

Бережной подошёл к той же машине часа через два, и подошёл сам, без меня и без Лунина.

Я это видел с другого конца стоянки и нарочно не пошёл.

Он обошёл её, поговорил с техником, потом полез в бумаги — не в формуляр, а в свои, тыловые, — и просидел над ними до вечера.

Потом он ходил по площадке и искал человека, который привёз ту бочку. Не нашёл: человека к тому времени уже перевели, а те, кто остался, помнили только, что бочка была и что бензин из неё оказался нормальный.

— «Оказался нормальный» — это не проверка, — сказал мне Бережной позже. — Это везение, которое случилось на прошлой неделе.

Вечером мы столкнулись у землянки.

— Она у вас в наряде? — спросил он.

— В наряде.

— Я бы её не пускал.

— Почему?

— По своей части, — сказал Бережной. — Я вам сейчас скажу, и вы не смейтесь. Эта машина за последние три недели трижды меняла место. Два раза стояла под открытым небом в дождь, потому что укрыть было нечем. Один раз её заправляли из бочки, про которую я до сих пор не знаю, откуда она пришла: бочка была, а бумаги на неё нет.

— И что?

— И то, что за эти три недели её касались руки из четырёх разных мест, и ни в одной книжке этого нет целиком. Я не говорю, что она неисправна. Я говорю, что я не могу установить её состояние. Это разные вещи.

— Лунин вам что-нибудь говорил?

— Лунин мне про неё вообще ничего не говорил, — сказал Бережной. — Мы с ним сегодня говорили про воду.

Я потом спросил их по отдельности. Проверил не потому, что не верил, а потому, что если бы они сговорились, вся цена этому была бы копейка.

Не сговаривались. Оба вспомнили за весь день три фразы, и все три были про колодец.

Вечером двадцать первого я записал у себя две строки: что инженер полка отказывается подписывать выпуск без названной причины и что специалист по базированию отдельно и независимо считает состояние машины неустановленным. И приписал, что оба основания разные и что ни одно из них не является диагнозом.

Читать это было скучно. Такие записи всегда скучные, и это их единственное достоинство.

Двадцать второго в пять утра Гришин собрал у себя.

В землянке было тесно: Ерохин, Лунин, начальник штаба, кто-то ещё, я у стены и Бережной у входа, потому что дальше не поместился.

— Лунин.

— Не подписываю.

— Причина.

— Причины нет.

— Как нет?

— Так нет, — сказал Лунин. — Я гонял её вчера вечером и сегодня в четыре. Вчера мне не понравилось, сегодня опять не понравилось, а что именно — не поймал. Причины назвать не могу. Подписывать не буду.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Понимаю.

— Ты мне срываешь наряд.

— Понимаю, — сказал Лунин.

Гришин повернулся к Бережному.

— А вы?

— Я не подписываю ничего, я тут не по этой части, — сказал Бережной. — Но раз спросили — скажу. По моим данным её состояние не установлено. Не «плохое». Не установлено. Три перемещения, две ночёвки под дождём, заправка из бочки без бумаг и четыре разных руки за три недели.

— Вы это с ним обсуждали?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал Лунин. — Я про его бочку узнал сейчас.

В землянке помолчали.

— Значит, двое, — сказал Гришин. — И по разным основаниям.

— По разным, — сказал Бережной.

Начальник штаба сказал, что можно идти без неё.

— Нельзя, — сказал Ерохин.

— Почему нельзя?

— Потому что задача на такой состав. Уберём одну — придётся менять всё: кто с кем, кто прикрывает, кто когда отходит. За два часа я это не переделаю так, чтобы вышло не хуже.

— А если переделать хуже?

— Тогда я скажу вслух, что хуже, и вы решите.

Гришин посмотрел на меня.

Я знал, что он посмотрит, и знал, что скажу, и всё равно две секунды подержал паузу, потому что мне хотелось сказать другое.

— Вы у меня в полку не служите, — сказал Гришин. — Но вы тут стоите. Ваше слово?

— У меня нет слова, — сказал я.

— То есть?

— То есть решать вам. Я могу сказать, что видел: два человека независимо и по разным основаниям пришли к одному. Это всё, что я знаю. Что с этим делать — не моё.

— Вы же инспектор.

— Я инспектор, — сказал я. — Если я вам сейчас скажу «отменяйте», вы отмените, и завтра в полку будет считаться, что наряды отменяет приезжий из управления. Через месяц вам это выйдет боком, а меня тут не будет.

Кто-то в углу хмыкнул.

— Он правильно говорит, — сказал Ерохин.

— Я и без вас двоих разберусь, — сказал Гришин.

Он посидел с минуту.

— Наряд отменяю, — сказал он. — Целиком. Не уменьшаю, а отменяю. Доложу сам и объясню сам.

— Что доложите? — спросил начальник штаба.

— Что инженер полка не подписал выпуск и причину назвать не смог, а состояние машины по тыловой части не установлено. И что я на этом основании отменил.

— Это плохо прозвучит.

— А что мы доложим наверх? — сказал начальник штаба. — Там сейчас каждый вылет считают.

— Считают. И правильно считают.

— И как это будет выглядеть?

— Плохо будет выглядеть.

— Так, может…

— Не может.

Лунин поднял голову.

— Товарищ майор. Если надо, я напишу отдельно.

В землянке стало очень тихо.

— Что?

— Что причину не установил и выпуск не подписал. Чтобы наверх пошло с моей фамилией, не с вашей.

Гришин посмотрел на него так, как смотрят на человека, которого знают десять лет.

— Отдельно от чего?

— От вашего решения. Я отвечу за отказ, вы — за наряд.

— Решение всё равно моё, — сказал Гришин. — В докладе будут оба основания и моя отмена. Никто за другого подписываться не будет.

Он помолчал.

— Это прозвучит как есть, — сказал Гришин. — Плохо прозвучит другое: если я её выпущу, и она не дойдёт, и я потом буду объяснять, почему выпустил, когда мне двое сказали не выпускать.

Он встал.

— Лунин. Гоняй её сегодня весь день. Найдёшь — доложи. Не найдёшь — тоже доложи.

— Есть.

— Всё.

Расходились молча. У выхода начальник штаба сказал мне вполголоса, что если бы не я, обошлось бы.

— Меня тут не было, — сказал я.

— Вас тут не было, — согласился он. — А оно всё равно из-за вас.

Он был неправ и уже повторил «из-за вас». Спорить с ним было незачем.

В шесть двадцать никто никуда не пошёл.

Стартовый наряд простоял до семи и разошёлся, и это было самое тихое утро за неделю: люди ходили по площадке медленнее обычного, спешить на полосу больше не требовалось, и от этого казалось, что что-то случилось.

Ничего не случилось. В этом и была вся штука.

Я в то утро стоял на краю поля дольше, чем нужно, и смотрел на пустую полосу, по которой в шесть двадцать должны были пойти и не пошли; смотреть на пустую полосу — занятие для человека, которому нечем занять руки, и я это про себя знал.

Стартовый наряд, разойдясь, занялся тем, чем занимаются, когда работа отменилась: чинили то, что давно собирались чинить, и один нашёл наконец время подшить сапог.